— Я знаю. Мне говорили. Я не смею ставить ей это в вину. Я не был ей мужем и никогда не стал бы им, даже если б она была жива. Ты была и есть единственная женщина для меня. — Кон зашагал взад-вперед с выражением муки на лице. — Но мы говорили не об этом. Мы говорили о том, как они с отцом сговорились утаить от меня правду о тебе и Беатрикс. Я был настолько прямолинеен, насколько это возможно, об обстоятельствах своего брака, Лори. Представь себя на месте одиннадцатилетнего мальчика. Каково было бы тебе услышать, что ты появился на свет в результате отчаяния и обмана? Не думаю, что он когда-нибудь простит меня. На секунду Лоретте захотелось подойти к Кону и обнять его. Только на секунду. Вместо этого она села, уставившись на камин. Она могла бы уехать прямо сейчас, если уж на то пошло, оставив это «приданое» без малейших сожалений, но тогда ей предстоит нелегкая задача объяснить Беа, почему они должны бежать в такой спешке. Завтрашнее утро казалось еще таким далеким. Она знала, что сегодня ночью не сомкнет глаз.
— Мы не будем ужинать вместе. Нет смысла делать вид, что все нормально. Я скажу Сейди, чтобы принесла поднос сюда.
— Я не голодна. — Лоретта сглотнула. — Может, мне следует поговорить с Джеймсом?
— Не думаю, что это поможет. Хуже, чем я сделал, тебе уже не сделать.
— Жалко, что… — Нет смысла сетовать на то, что она хотела бы, чтобы Кон был честен с ней с самого начала. Если у кого и была причина возражать против скрытности и махинаций после всего того, что сделали Берриманы и его дядя, так это у него. Они не оказались бы в этом обманчиво идиллическом йоркширском аду, если бы Кон сказал ей правду, рассказал о своих планах. Она ни за что бы не приехала, ни за чтобы не подпустила свою дочь к нему. — Уверена, все будет хорошо, — сказала она, ни в чем таком не уверенная. — Он умный мальчик. Он поймет, что во всем этом нет твоей вины.
Кон уныло улыбнулся:
— Ты еще можешь находить для меня оправдания?
«Ведь я же люблю тебя. Всегда любила. И, наверное, всегда буду любить, но наше время ушло».
Лоретта пожала плечами:
— Ну мы же старые друзья, в конце концов.
Глава 19
Джеймсу было так жарко, что он бросил свою порванную куртку у дороги, не в состоянии пройти в ней еще хоть шаг. Солнце припекало его темную голову. Куртка ему, может, и не нужна, а вот шляпа бы сейчас совсем не помешала — солнце палило нещадно. Он откинул со лба растрепавшиеся волосы, жалея, что не дал в свое время Нико их подстричь.
У маркиза — его отца — до нелепости длинные волосы. Он похож на пирата. Джеймс ругал себя за то, что пытался подражать ему, хотя бы только в выборе прически. Отец — не образец для подражания. Он ушёл от всего и всех и позволил и ему, Джеймсу, сейчас уйти.
Когда он станет взрослым — впрочем, он уже взрослый, несмотря на свой проклятый маленький рост, — он будет выполнять свои обязательства. Он держит слово и выполняет обещания уже сейчас, ведь именно так поступает настоящий мужчина.
Он сможет держать язык за зубами. Он сумеет молчать, ибо как можно хотя бы произнести то, что он только что узнал? Беатрикс Изабелла Винсент — его сводная сестра. По словам отца, его мама, и дедушка, и даже покойный двоюродный дедушка лишили Кона юности и его единственной настоящей любви.
Правда, отец выразился не совсем так. Джеймс наблюдал, как он осторожно подбирает слова в попытке нарисовать более приглядную картину. Было упоминание о долге и глупости, привязанности и финансах. Единственное, что Джеймс понял, — это то, что отец любил тетю Лоретту тогда и любит сейчас. Все эти разговоры о помощи старому другу во время ремонта ее дома были полной чепухой.
А тетя Лоретта боится, что Беа возненавидит ее, если узнает правду. Просто до ужаса, если верить отцу. Но Джеймс так не думает. Беа любит свою кузину.
Нет, не кузину. Мать.
Беа без конца жаловалась на своих родителей с тех пор, как они с Сейди присоединились к ним по дороге в Йоркшир. Это у них с Джеймсом общее, и это сблизило их. Хотя они оба признавали, что у Джеймса куда больше оснований для обид, ведь его отца не было целых десять лет и все, что у него оставалось от того времени, — это пачка старых писем, но родителей Беа тоже нельзя было назвать очень уж хорошими.
Они невероятно строгие. Никуда ее не пускают и ничего ей не разрешают, когда она приезжает домой из школы. Ему пришлось научить ее играть в карты, потому что родители считают азартные игры злом. Винсенты проводят все воскресенье на твердой деревянной скамье в церкви и требуют от Беа, чтоб она сидела с ними, чинно сложив руки на коленях и воздев глаза к небу.
Они даже запрещают ей посещать школьные уроки танцев. Она вынуждена сидеть на кушетке в уголке бального зала и наблюдать, как все остальные девочки ее класса отрабатывают танцевальные па с месье Люсьеном. То, как Беа произнесла его имя, навело Джеймса на мысль, что она тайно вздыхает по учителю танцев, но у него самого слишком свежи в памяти школьные уроки о Наполеоне, чтобы поддаться сомнительному обаянию французов, как бы хорошо они ни танцевали и какими бы длинными ни были у них ресницы. Девчонки порой бывают такими глупыми.
Джеймс опустился на камень. Хотел бы он, чтоб ему было с кем поговорить, вот только с кем? Что ж, иногда мужчине лучше находиться одному.
Джеймс в школе с восьми лет. Учителя вполне ничего; он же наследник маркизата, в конце концов, кроме того, имеет пожизненный титул виконта. С малых лет он научился вскидывать брови и смотреть свысока, когда необходимо. Но когда мама умерла, у него не осталось никого. Отец все не приезжал. Только Лоретта была с ним рядом на похоронах и плакала, когда он сам не мог.
Она сказала ему, что его мама была ее лучшей подругой. Но как, скажите на милость, они могли быть подругами после того, что отец только что ему рассказал?! Женщины, как и девчонки, тоже глупые.
Он бы никогда не подружился с врагом. Никогда. Поэтому он так надменно держится с отцом, что бы он ему ни покупал и куда бы ни обещал повезти его. Маркиз Коновер не может, пританцовывая, вернуться в его жизнь, как какой-нибудь учитель танцев — француз, и ждать, что он, Джеймс, примет его с распростертыми объятиями.
У него есть гордость. Положение. Он ни в ком не нуждается. И не может никому доверять.
Джеймс вырвал пучок травы, наблюдая, как маленькие черные муравьи разбегаются в разные стороны. Он не мог целый день сидеть здесь и жариться на солнце. Но и вернуться в дом не хотел. Внезапно он почувствовал сонливость. Словно какой-то хныкающий младенец, которому нужно поспать. Его голова была до отказа набита противоречивыми мыслями, и было бы намного легче прогнать их все, свернуться клубочком и спать до тех пор, пока он не вырастет, чтобы разобраться во всем этом. Если такое вообще возможно.
