Шкипер на мгновенье застыл, его пробрала дрожь. Наконец он обернулся к кормчему и еле слышно проговорил:
— Правь, куда я скажу.
Он зашагал вперед, крича в полный голос:
— Весла на воду. Греби веселей. Мы идем к дому!
Когда он выбрался к форштевню, тюлень уже обогнал судно и почти скрылся в клубах серой дымки. Маэлох увидел, как животное подпрыгнуло и повернуло вправо.
— Право руля! — скомандовал шкипер. — Налегай, налегай! Не жалейте сил, лодыри, если хотите увидеть берег!
Моряков охватила жуть, но, не зная, что она предвещает, люди все же повиновались команде. Гребцы раскачивались на скамьях, шумно выдыхали. Весла вспенивали воду.
— Так держать, — крикнул Маэлох. Тюлень плыл вперед.
Слева гремел прибой. На краю видимости оскалились мокрые скалы, но «Оспрей» шел по чистой воде. «Неужели Волчица? — мелькнуло в голове у Маэлоха. — Тогда нас ждет нелегкая работенка». Тюлень вильнул влево.
— Лево руля! Налегай, налегай, налегай! Так держать!
Под веслами пенилась, закручивалась воронками и шумно вздыхала вода.
…Солнце, должно быть, уже уходило за горизонт, когда они завидели впереди берег, туманный, но настоящий. Южная оконечность мыса Рах. Изнемогая, они провели потрепанное судно к родной пристани и причалили в Призрачной бухте. Только теперь люди осмелились радостно зашуметь. Весла втянули внутрь и со стуком уложили вдоль бортов. Моряки соскочили на твердую землю, поймали концы и закрепили их за железные кольца, вделанные в камень. Бухты каната, вывешенные за борт, ударились в причальный брус.
Маэлох медленно поднял руку в прощальном жесте, уронил ее и долго смотрел вслед уплывающему тюленю.
К нему подошел Усун. Какое-то время оба стояли молча. Туман, казалось, еще сгустился. Или это солнце садилось? Но в полумраке виднелась пара стоявших в бухте рыбацких смэков у полускрытой приливом полоски гальки, с поднятыми на шестах сетями. Вверх по склону уходила тропинка, выводившая на дорогу от маяка к Ису. Наверху мгла казалось темнее. Там стояла кучка глинобитных хижин — деревушка, известная под названием Пристань Скоттов. Все было тихо. Озноб пробирал до костей.
— Команде ночевать на борту, — заговорил наконец Маэлох. — С утра надо приготовить улов к отправке на рынок. — Из его людей только он и Усун жили здесь же, в бухте, среди других шкиперов, таких же заносчивых, несмотря на бедность. Здешние жители считались в городе немного странными, потому что мало интересовались делами города и Братства Рыбаков, предпочитая держаться особняком. — Но я пошлю мальчишек сказать вашей родне, что мы причалили благополучно.
— Как нам это удалось? — прошептал один из моряков.
— Я не знаю.
— Ты… Перевозчик Мертвых… не знаешь?
— Для меня тайна и то, что происходит в эти ночи, — сухо отвечал Маэлох. — Вы слышали рассказы о том, что умершие галликены могут принимать облик тюленя и дожидаться, пока те, кого они любили, тоже отправятся на остров Сен? Я не знаю, правда ли это, но когда появился тот тюлень, я понял, что должен следовать за ним. Доброй ночи!
Он повернулся спиной к причалу и побрел домой. Дома его ждала жена Бета в окружении ребятишек и с неродившимся еще младенцем во чреве. Ради него она решилась потревожить Белисаму, Владычицу Морей, и тайными знаками воззвать к Тем, о ком рыбачки никогда не рассказывают своим мужьям.
II
Иннилис пришла навестить Виндилис солнечным днем, однако в доме было сумрачно и тихо.
— Добро пожаловать, — сказала старшая королева с улыбкой, которая нечасто освещала ее сухие черты, и взяла Иннилис за руки. Слугам она кинула: — Нам надо поговорить наедине. Никого не допускать.
— Ни в коем случае, госпожа, — с поклоном ответил слуга. Он не первый раз получал подобное распоряжение. Обе королевы были дочерьми Гаэтулия, и их взаимная привязанность, несмотря на несходство характеров, никого не удивляла. Да и в любом случае не подобает подвергать сомнению поступки Девятерых или любопытствовать на их счет.
Виндилис прошла вперед. Иннилис с трудом поспевала за ее быстрыми шагами. Они прошли через атриум, старинные росписи которого королева заменила черно-белым геометрическим орнаментом, в комнату, которую Виндилис называла «думной». Свет, лившийся сквозь свинцовые стекла, освещал скудную обстановку: стол, несколько стульев, широкую кушетку, обитую красной материей. В нише стояла статуэтка Белисамы, на полочке внизу — лампадка и ветки вечнозеленых кустарников. На столе приготовлена легкая закуска.
Иннилис поклонилась богине и осенила себя священным знаком. Помедлив, Виндилис повторила ее жест. Статуэтка не внушала мысли о суровости божества. Она представляла Белисаму в облике Дикой Охотницы — с разлетевшимися волосами и с копьем в руке она вела за собой сквозь ночь души женщин, скончавшихся при родах.
Виндилис повернулась к сестре и, обняв ее, поцеловала в губы.
— Как это было? — ее голос помимо воли прозвучал сдавленно.
— О, я… — Иннилис отвела взгляд. Ее пальцы, хрупкие, как стебли тростника, сплелись в тугой замок. — Он не был жесток. Просто он не понимает… — и добавила торопливо: — Прости, что я пришла так поздно. Трое одновременно обратились ко мне за помощью.
— И ты не могла отказать им, — мягко согласилась Виндилис. — Как обычно. Присядь, давай я налью тебе вина. Это сладкое нарбонское, ты его любишь. — Когда она наклонилась над столом, в ее черных волосах блеснула седая прядь. — В чем там было дело? Больные?
— Двое, — Иннилис немного оправилась. — Одного я уже лечила. У него снова отеки. Я дала ему отвар наперстянки, он помогает в таких случаях. Но у бедняги слабость, а ведь ему нужно зарабатывать на жизнь. Я думаю, скоро храм должен будет оказывать помощь ему и его семье.
— Не слишком ли ты мягкосердечна? — заметила Виндилис. — Но продолжай рассказ. Беседа приносит облегчение душе. Я, как врач, прописываю тебе лечение разговором.
Иннилис покачала головой и нетвердой рукой поднесла к губам кубок.
— Второй случай тяжелее. У девочки жестокая лихорадка, и никто, в том числе и я, не может понять причины. Я ничего не могла сделать, кроме как дать ей отвар ивовой коры, чтобы сбить жар, и воззвать к Матери.
— Если кто из нас и способен еще исцелять прикосновением, то это ты, Иннилис. Тебя Она еще слышит.
Юная жрица покраснела.
— Я не достойна. Но я молю Ее о помощи… Третий был умирающий старик. Он просил моего благословения.
— Твоего!
— Но ведь это просто утешительный ритуал.
— Именно поэтому совершать его должна та, кто всеми любима.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
