— Справишься? — в голосе её звучал лёгкий вызов. Пальцы уже скользили по плоти, доводя меня до бешеного исступления.
Зарычав, я перехватил её руку и толкнул Марику к постели. Попятившись, она упала. Откинулась назад, упираясь ладонью в матрас. Голая грудь манила затвердевшими сосками с тёмными ореолами, что мне хотелось обрисовывать пальцами и языком, языком и снова пальцами. Откинув со лба прядь волос, она коснулась шеи и провела до груди.
— Ещё как справлюсь, — ухватил её за пояс штанов и потянул их вниз. Упав на спину, Марика потихоньку засмеялась, тщетно пытаясь ухватиться за край одеяла, мне же было не до смеха. Её дерзкий, дразнящий взгляд, полуоткрытые губы, изящные руки…
— Какая же ты стерва, — снял с её ступни лаковую туфельку и откинул в сторону. Марика пошевелила пальчиками, и я, перехватив ногу за лодыжку, притянул её ближе. Прикусил большой палец и потёрся о ступню щекой.
— Ай! — снова засмеявшись, она отдёрнула ногу. Приподняла бёдра и ловко, будто ей это не доставляло труда, стянула проклятые штаны. Глядя мне в глаза, встала на колени и опустила их ещё ниже. Провела пальцами по кружеву чёрных трусиков и тихо выдохнула:
— Vieni da me (Иди ко мне — пер. с итал).
Это стало последней каплей в чашу моего безумия. Поймав за руку, я дёрнул её за себя, поднимая с постели, прижал к груди и стал покрывать поцелуями скулы, щёки, нежную, бархатную кожу лица, пока не поймал губы. Сиплый стон, вырвавшийся у меня, смешался с её — протяжным, зовущим. Чувствовал её пальцы на бёдрах, касался её ягодиц и точно знал, что больше никаких граней между нами нет.
Стянув с меня штаны, она обхватила ладонью мой член и опять застонала мне прямо в губы. Провела нежно от основания до самой головки, лаская, поглаживая, тронула кончик большим пальцем. Перед глазами поплыло, в голове не осталось ни одной дельной мысли. Целовал её, обхватив затылок, изучал языком и готов был кончить, ибо один только её запах, её губы и руки превращали меня в недоумка.
— Если ты не прекратишь, добром это не кончится, — просипел, накрывая её руку. Пробрался под кружево трусиков и приспустил до тех пор, пока они сами не скользнули по её бёдрам к коленкам.
— Это уже добром не кончилось, Макс, — выдохнула она, перехватила мою руку и потянула за собой на постель.
Чёрт подери, в этом она была безоговорочно права! Штаны её так и болтались в районе щиколоток, и я, сдёрнув, кинул их на пол. Туда же — свои собственные. Поймал на себе её взгляд. Она смотрела на меня, будто бы ласкала, гладила, с чувством собственничества. Синева её глаз плескалась вокруг тёмных омутов зрачков, волосы обрамляли лицо.
— Ты очень красивая, Марика, — хриплым голосом, понимая, что слова звучат до тошноты просто и не желая усложнять.
— Ты тоже ничего, — она привстала, снова взяла меня за руку. Ещё одного приглашения мне не требовалось. Уже в следующий миг губы наши снова соприкоснулись, языки ударились друг о друга.
Она изогнулась подо мной, обхватила рукой за шею, широко развела ноги в стороны, без стеснения предлагая себя. Наверное, именно её откровенность в чувствах, в желаниях, не оставила мне шансов. Огонь, что горел в её глазах, жар, бегущий по венам вместе с кровью. Та неудержимость, с которой она делала буквально всё: говорила, бросалась обвинениями, целовала меня и отдавалась мне.
— Ti amo, Max (Я люблю тебя, Макс — пер. с итал) — глядя мне в глаза, выдохнула она прежде, чем податься навстречу бёдрами. Я подхватил её ногу, проникая сильно, глубоко, окончательно и бесповоротно забирая её себе. Забирая навсегда, чтобы никогда и никому больше, чтобы только моя.
Не зная итальянского, я понял её. Понял бы, прозвучи её слова на любом другом языке, хоть на древней латыни, хоть на каком-нибудь неведомом мне наречье. Потому что не понять их было невозможно: они отражались в её взгляде, они отпечатались у меня в сердце, заклеймили. Двигаясь в ней, чувствуя её всю, я жадно целовал её, прижимая всё ближе и ближе. Голодный зверь, берущий своё.
— Никому тебя не отдам, — прорычал, и снова завладел её ртом, беря её быстро и резко. Впился пальцами в бедро. Только губы — влажные, тёплые. Она водила ногтями вдоль моего позвоночника, на очередном толчке ухватилась за плечо, изогнулась, подаваясь вперёд.
— Не отдавай, — застонала, впиваясь ногтями в кожу. — Никому не отдавай. М-м-м… Бёдрами навстречу, снова и снова, до белых вспышек, до марева, до тумана. Узкая, влажная, страстная, она принадлежала мне и только мне. Осознание этого возбуждало меня так же сильно, как её запах, как её взгляд, затянутый поволокой желания.
Прикусив её губу, я сделал ещё несколько быстрых толчков, погружаясь в неё до упора, вгоняя себя в неё. Брал её и понимал, что с каждой секундой хочу её только сильнее, что это невозможно — так болеть женщиной, так хотеть её и так… так любить, чёрт подери!
— Моя! — рыкнул, вбиваясь в неё. Навис над ней, глядя в глаза. Толчок, резкий, до боли, до красной пелены. Её вскрик, её скрещенные лодыжки на моих бёдрах. — Ты моя, Марика, — в неё, только в неё. Склонился, ловя её протяжный стон, её вскрик.
— Да-а-а, — застонала она. — Да, Макс… Да…
— Скажи ещё, — хрипло, чувствуя накатывающую на неё дрожь и понимая, что эта дрожь у нас одна на двоих. Она металась подо мной, извивалась, царапалась, покусывала губы. Её чёрные волосы липли ко лбу, на коже появилась испарина и от этого она казалась ещё прекрасней. Страстная, откровенная… моя.
— Люблю тебя, моя дрянная девчонка, — ухватил за волосы, чуть приподняв голову. Процедил в самые губы, чувствуя её дыхание на своих. Её бёдра навстречу, мой толчок в неё. — Люблю…
Она оплела меня руками и ногами, прижимаясь так тесно, что стало не разобрать где она, а где я сам. Откинула голову на мою руку. Задрожала сильнее, сокращаясь вокруг меня, тесно обхватывая меня собой. Влажный шёлк её волос, запах секса, страсти и её духов…
— Люблю, — рык с последним резким проникновением перед тем, как, едва соображая, кончить на её впалый живот. Смотрел на неё, потную, распластанную по постели, растрёпанную, а внутри, вместе с диким стуком крови, билось самое простое из всего возможного: люблю.
— Люблю, — словно эхом собственного существа, упираясь в неё мокрым лбом. Губами по шее, собирая влагу, облизывая её, как самую желанную, самую сладкую на свете конфету. Потому что для меня она и стала самой желанной и самой сладкой. Моей личной конфетой. Нет… Призом, что подарила мне сука-жизнь. Моим трофеем и моим наказанием. Моей итальянской девчонкой: невыносимой, строптивой и откровенной в каждом слове. Моим настоящим, моим всем.
— И я, — откликнулась она глухо. Сглотнула и провела ладонью по спине, по позвоночнику. Поднялась выше и ласково погладила по волосам, прижимая меня к себе, к своему сердцу и прижимаясь ко мне сама. — И я… Tu sei il mio amore, Max… il mio amore (Ты моя любовь, Макс… Моя любовь — пер. с итал.)
30
Марика
Ещё до конца не проснувшись, я почувствовала тяжесть лежащей у меня на талии руки Макса, тепло его большого тела. Накрыла руку своей. Захотелось вновь провалиться в глубокий, лишённый всяких сновидений сон и снова проснуться вот так, рядом с ним. Из казино мы уехали рано утром, когда первые рассветные лучи ещё только-только, крадучись, проникали сквозь ночную темень. Сквозь тёмно-серую дымку я рассматривала Макса в тот момент, когда он, стоя перед машиной, открыл для меня дверцу со стороны пассажира. Утро казалось нереальным. Перед тем, как сесть в машину, он притянул меня к себе и, не говоря ни слова, жадно поцеловал. В окружающей нас тишине звук этого поцелуя казался особенно громким, вульгарным, и мне это нравилось. Сунув руки в задние карманы его джинсов, я прижималась ближе, до тех пор, пока он буквально не втолкнул меня в машину. Захлопнул дверцу с такой силой, что я вздрогнула и в следующий миг уселся за руль. Не пристёгиваясь, вдавил в пол педаль газа.
