поднимая головы.
– Это я! Что с тобой? – спросил он.
Яра, точно очнувшись, вздрогнула.
– У нас произошло трагическое в жизни! – сказала она, сама не замечая того, что повторила любимую фразу Ба Клы. – Мне стало немножечко плохо. Когда я пришла в себя…
– Ты потеряла сознание?! – крикнул Ул.
– Да все хорошо! Не волнуйся! Наш ребенок… в общем, он просится в отпуск! Если и вернется когда-нибудь в ШНыр, то не сейчас. Я надеялась, что смогу остаться до момента его рождения, но не получилось. Даже чемодан собирала не я. Тебе придется заглянуть ко мне в комнату. Проверить: вдруг что-то осталось.
– А кто тебя собирал?
– Кавалерия.
– Она знает?! – поразился Ул.
Яра усмехнулась:
– Живот такого размера можно скрыть от мужчины, но не от женщины. К тому же у меня и лицо широкое стало… Мы теперь с тобой как два брата-бурята. А сюда меня вынесла Суповна! Представь: она мгновенно сообразила, в чем дело. Не стала охать, тереть виски одеколоном и так далее. Пока другие хлопали глазами, она просто подхватила меня на руки – и бегом за ворота. И вот я тут… С чемоданом! – добавила Яра мрачно.
Ул подскочил, как срикошетившее пушечное ядро.
– Нам надо уходить! Я с тобой! – решительно сказал он и, не доходя до ворот, до которых было от силы шагов пять, перемахнул через ограду ШНыра.
Яра с завистью проводила его взглядом. Сама она вернуться в ШНыр не могла даже для того, чтобы просто собрать вещи или сказать Гульденьку «Прощай!». По ее плечу и по пальцам руки ползала золотая пчела, точно утешая ее и говоря: не бойся, я с тобой!
Ломая кусты, Ул промчался по парку мимо Зеленого Лабиринта и через открытое окно вкатился в столовую, что-то там опрокинув. Кухонная Надя и Гоша, распахнув рты, смотрели на него. Ул вскочил на ноги и, отряхнув с себя муку, помчался к лестнице. Ядром проносясь по второму этажу, он, даже не заметив этого, снес Насту, пробиравшуюся вдоль стенки на костылях. Ее правая нога находилась в гипсе почти до бедра. На левой же была сложная система из наколенника, фиксаторов и поддерживающих зажимов. Все эти дни Наста провела в больнице у Лехура, но сегодня, недолежав, сбежала, намереваясь добаливать в ШНыре.
Лехур не пытался насильно ее задерживать, зная, что иначе Наста выпрыгнет из окна, что будет для результатов лечения только хуже. Лишь поинтересовался, чуть тронув ногтем висок, точно что-то там ремонтировал:
– Ку-ку не ко-ко? Хочешь, чтобы одна нога короче другой была?
– В седле не видно, а на остальное плевать! Еще откуда-нибудь свалюсь и шрам себе добавлю через всю рожу, – усмехнувшись, ответила Наста. Она и так давно считала себя бэушной и теперь будто мстила себе за что-то. Словно говорила себе: если я не могу быть самой красивой, пусть буду самой уродливой. И вообще все пропало, хуже быть не может, а раз так – чего бояться?
Вокруг Насты как мама-курочка носился Рузя и скорее мешал ей, чем помогал. Впрочем, когда Ул сбил Насту с ног, Рузя впервые в жизни ухитрился оказаться в нужное время в нужном месте и поймал ее.
– Я держу тебя! Держу! – закричал он тоненьким голоском.
– Можешь отпускать! – морщась от боли, разрешила Наста. Но Рузя не отпускал, а продолжал истерично кричать: «Я держу тебя! Держу!»
Когда же он разжал руки, Наста увидела, что у Рузи разбит нос. Попутно она ощутила, что у нее ноет затылок, и вспомнила, что, падая, врезалась затылком Рузе в лицо.
– Это я тебя так? – спросила она.
– Ерунда! – отмахнулся Рузя. – Главное, что ты не грохнулась!
Наста перехватила костыли и на более-менее уцелевшей ноге отпрыгнула чуть назад. Посмотрела на кругленького героического Рузю – и, можно сказать, впервые его увидела. До этого он был… ну, парень… за которым нужно было вечно ходить с тряпкой и подтирать за ним сопли… ну, не исключено, что в нее влюбленный… ну, в общем, еще никто. С этой же минуты Рузя остался еще, в принципе, никем, но приобрел отныне статус никого, отмеченного невидимым вопросительным знаком.
Тем временем Ул прогромыхал по железным ступеням на чердак. Афанасий, Родион и Макс сидели на корточках вокруг широкой доски, поставленной на четыре кирпича, и играли в домино. Играли неумело, даже и правил толком не зная. Коробочку с костяшками Родион позавчера случайно обнаружил в тайнике, в боковой пустоте балки. Это был привет от старших шныров прежних времен. На деревянном днище коробки даже сохранился штамп: «Фабрика культурных игр. 1950 г. Смена № 1».
Штамп этот развеселил Афанасия, приунывшего после истории с отправленным ведьмарям вызовом. Он долго рассуждал, что если существовала «фабрика культурных игр», то, по идее, должна была существовать и «фабрика бескультурных игр» – и какие игры, в таком случае, там производились? Тяжелые предметы для «догони меня кирпич»? Или пачкучие мячики для игры в сифака?
Когда Ул ворвался на чердак, Макс как раз размахнулся костяшкой домино, собираясь звучно грохнуть ею о доску.
– Ры-ры-ры… – краснея от усилия, выговаривал он.
– Не говори «рыба»! Говори «селедка»! – сочувственно подсказал Афанасий. – Ул, подсаживайся! Нам как раз одного не хватает!
Ул, не отвечая, прошел к своему гамаку. Достал свой любимый двуствольный шнеппер, подышал на стволы, обтер рукавом пятнышко смазки и решительно сунул его Родиону.
– Владей! – сказал он.
Родион удивленно застыл с его шнеппером в руках, наблюдая, как Ул вытаскивает из-под гамака деревянный ящик, в котором начально угадывается походный этюдник живописца. Правда, внутри хранились не кисти и не масло, а различные горные породы, земля, трава и растения с двушки для шныровского боя. Все это было заботливо и по определенной системе разложено по полусотне подписанных отсеков.
Осторожно подняв этюдник, Ул вручил его Максу:
– Тебе!.. Советую не ронять!
Макс удивленно застыл, нянча на коленях ящик. Прежде у Ула и сосновой иголки из него было не допроситься. Нет, он, конечно, делился, но перед этим в лучшем стиле Кузепыча толкал речь, что свое нужно иметь. Фигуса с два он в следующий раз даст.
Афанасию достался набор новых скребниц и щеток для лошадей, которыми Ул так дорожил, что нередко носил с собой, чтобы в пегасне их не заиграли.
Родион, Макс и Афанасий переглядывались, не понимая, что за приступ щедрости нашел на Ула и не надо ли потрогать ему лоб на предмет жара? Тот же медвежонком топтался вокруг гамака, соображая, что можно еще отдать.
– Ну саперку и прочее – это уже сами разделите. Хотя саперка у меня сами знаете какая.
