пройдет лет десять – и парнишке тому почет и уважение. Толмачом сделают, дьяком приказным, а то и договор торговый составит. И сам будет сыт-обут, и дети его сыты и обуты. «Жизнь – это рождение привычек, и ничего больше, – говорит Митяй. – Хорошая привычка кормит тебя. Дурную привычку кормишь ты».
Опять Митяй? Сообразив, что, опровергая Митяя, он Митяя же и цитирует, Мокша с досадой дергает ногой. Его контакт с личинкой разрывается, но Мокшу это не огорчает. Он чувствует, что вскоре невидимые корни соединят его и эля навеки. Протянутся к нему и за сотню, и за тысячу верст, хоть от самого Царьграда. Мокша берет эля в руки, заворачивает его в лопух и ищет глазами, куда его спрятать. Горшка больше нет, ну и пускай! Его новому другу нужны холод и сырость. Солнца он боится по-прежнему. Мокша вспоминает, что рядом есть высохший колодец. Мокша ловко спускается в колодец по веревке с узлами, отыскивает в стенке колодца неприметную нишу от вывалившегося бревна и прячет туда эля.
Проходит месяц. Мокша бывает в колодце каждый день. Когда на десять минут, когда на час. И всякий раз по веревке опускается один человек, а поднимается уже другой, обновленный, чему-то научившийся.
Всего за день Мокша научился читать по-латыни, просто сопоставляя отрывок из книги и его перевод. А недавно в шутливой борьбе одолел Гулка. Ловко перебросил его через себя и коленом придавил грудь. Прежде чем его победа стала для всех явной, Мокша соскочил с ошеломленного Гулка и, притворившись, что все это случайность, позволил красному от гнева и усилия Гулку припечатать его лопатки к земле. Пусть считает, что он, Гулк, по-прежнему самый сильный. Ему, Мокше, громкая слава не нужна. Главная слава другая – тайная.
Изменяется не только Мокша – растет и подпитываемый его силами эль. Он уже не помещается в нише, и Мокша недавно расширил ее. Прокопал закругленной колодезной лопатой небольшую комнату, даже кровлю сделал из досок, чтобы, если случится обвал, на эля не обрушился потолок.
Одно огорчает Мокшу. В его дружбе с Митяем возникла трещина. Бывало, они и прежде ссорились и спорили, как-то даже подрались, но это были не трещины, а так, царапины на дружбе. Эта же трещина растет день ото дня. Мокша с Митяем стоят на расползающихся краях своей дружбы и тянут друг к другу руки, но вот шаг вперед не сделает ни один, потому что внизу – пропасть.
Самое невероятное, что Мокша еще ныряет, но на двушке быстро выбивается из сил. Даже к скалам Первой гряды пробиться уже не может и неприкаянно бродит по сосновому, точно гребешком причесанному лесу. Здесь, на двушке, он перестает слышать вечно звучащий в нем шепот эля. Сюда его незримой паутине не дотянуться. Но – странное дело! – без этого шепота Мокше непривычно, одиноко. Без него он съеживается до одной своей личности. Он же до того привык уже жить на два дома, существовать в двух телах, одном своем и одном укрытом в колодце, что старается поскорее вернуться.
В ШНыре он отводит Стрелу в пегасню, дает ей остыть, кормит, чистит и спешит к колодцу. В карманах у него – хвоя с двушки, пучки травы, камешки. Растущий эль испытывает к этим предметам острый интерес, похожий на интерес ребенка к огню. Подползает, тянет издали щупальце с отростками, похожими на пальцы, но никогда не прикасается.
Вот и сегодня эль тянется к большому пласту мха, который Мокша срезал на двушке под сосной. Мокша расстилает его на земле. Эль, уже не медуза, а скорее карлик, ползает вокруг, проводит сверху ручкой и будто греет пальцы-отростки. Сверху в колодец слабо проникает свет. Мокше кажется, что ярко-зеленый влажный мох на глазах сохнет и выцветает, превращаясь в подобие серой мочалки.
Мокша устал. Он оглядывается на веревку, собираясь вылезти, но эль нетерпеливо шевелится. Он словно чем-то недоволен. Протягивает к Мокше щупальце, и тот, чуть помешкав, принимает его в свою ладонь. Пальцы-корни обвивают запястье и ныряют Мокше в пульс. Мокша не любит это ощущение, и эль знает, что он не любит. Но что ж поделаешь… Этот способ он использует только в самые важные моменты, например при передаче дара.
Несколько мгновений ничего не происходит. Мокша ощущает лишь, как по направлению к сердцу пробегает едва ощутимый холодок. Тончайшие края корней эля, удлиняясь, греются в его крови. Наконец холодок достигает и сердца. Мокша на миг замирает от ужаса, но эль успокаивает его небольшим выбросом удовольствия.
Мокша верит, что ничего страшного с его сердцем не произойдет. Сердце Мокши так же дорого элю, как и его собственное, если, конечно, такой орган у него вообще существует. И еще Мокша знает, что его отношения с элем уникальны. Таких у обитателей задохнувшегося мира больше никогда и ни с кем не будет. Ни один эль не проявит о человеке такой заботы, внешне почти тождественной любви.
Как Мокша – первый человек, столкнувшийся с элем, так и этот эль – первый, прорвавшийся в мир людей. Он пока настолько слаб, что его и ребенок легко прикончил бы. Эль еще во многом не разобрался, но дряхлый, опытный ум болота, который он несет в себе, велит ему не спешить. Изучить Мокшу до последней клеточки, до последнего нерва. Мысли, чувства, желания. Понять, как устроены люди, чтобы можно было управлять ими, потому что без людей этот мир элям не освоить. Здесь все пока враждебно им.
Пальцы-корни продолжают греться в крови у Мокши, потом один из тончайших корней по артерии скользит ему в мозг, и Мокша ощущает вдруг волчий голод. Такой, что он готов грызть даже собственные руки. Потом уже только понимает, что это не его голод, а голод эля. Тот на время сделал для него прозрачными собственные свои ощущения. Зачем? Ага, вот зачем! Чтобы быстро расти, элю нужны силы. Мокшу он бережет, не выпивает его досуха, хотя мог бы высосать из него всю жизненную энергию за считаные часы.
– Что тебе нужно? Как тебе помочь? – Мокша не замечает, что спрашивает это вслух.
Он не так наивен. Понимает, что пшенной кашей, медом и репой эля не накормишь.
И сразу же Мокша видит ответ. Элю нужен Птенчик! Он, как и все пеги, связан с двушкой. Жеребенок появился на свет здесь, на соломенной подстилке в пегасне, и никогда не был на двушке, разве что в материнской утробе, но его кровь – это кровь двушки, и плоть его – тоже
