Сверившись с крохотными, приколотыми к воротничку платья часами, Камилла увидела, что находится в пути уже более сорока пяти минут, а между тем от конторы Тайлера ее все еще отделяет довольно значительное расстояние.
Внезапно экипаж остановился, и Камилла нагнулась вперед, пытаясь разглядеть, в чем дело. Со стороны Сент-Брайдс-Лейн прямо по улице двигалась телега, на которой было устроено нечто вроде деревянной клетки. Внутри сидела какая-то женщина со спутавшимися от грязи волосами и неимоверно тощим телом. Камилла содрогнулась, поняв, что эту бедную душу волокут через весь Лондон в направлении Вифлеемской больницы, более известной в народе как Бедлам.
Камилла не могла оторвать глаз от этого печального зрелища, словно бы зачарованная страданиями несчастной. На женщине болтались какие-то жалкие лохмотья, обнажавшие изможденное тело и свежие, кровоточащие раны на груди и костлявых руках. Телега была помечена знаками Брайдуэлла — этой чудовищной смеси исправительного дома и больницы для женщин и детей. Сердце Камиллы сжалось от отчаяния. Пустой, отсутствующий взгляд посаженной в клетку женщины вернул ее к тем страшным воспоминаниям, которые, казалось бы, давно уже были погребены в самых надежных тайниках души.
Сколько же лет прошло с тех пор, как девушка увидела такой же вялый, оцепенелый ужас в глазах собственной матери? Камилла была тогда совсем ребенком, ей не исполнилось еще и десяти.
— Твоя мама очень сильно болеет, деточка, — твердил отец. — Папочка собирается отправить ее в больницу. Там ей помогут.
— Нет! Нет! Пожалуйста, не забирай мамочку, папа, пожалуйста! Я сама за ней присмотрю, только не забирай мою мамочку!
Но он все-таки отправил ее в лечебницу. В самых мягких и доступных выражениях Стефан объяснил своей юной дочери, что леди Лэнгдом требуется нечто большее, чем ласковая опека семьи. Ей нужна серьезная помощь. И эту помощь ей окажут доктора Вифлеемской больницы…
Камилла крепко закрыла глаза — настолько живо, почти осязаемо было воспоминание о том последнем дне, когда она вбежала в комнату матери и бросилась к ней в объятья, несмотря на протесты сиделки. Однако девочка не дождалась ответной ласки: мать уже находилась в состоянии странного оцепенения и, казалось, ничего не видела перед собой.
Когда же наконец Стефан спустился с леди Лэнгдом по лестнице и усадил несчастную в экипаж, Камилла поняла, что ненавидит отца. Она ненавидела его за то, что он слишком часто бывал груб со своей женой, за то, что ребенком она часто просыпалась по ночам от громкого плача матери. Будучи ласковым, любящим отцом, Стефан в то же время проявил себя суровым мужем — слишком суровым для столь мягкой женщины, как леди Лэнгдом.
Когда Камилла очнулась от воспоминаний и вновь поглядела в окно экипажа, то увидела, что телега из Брайдуэлла уже проехала и что ее собственный экипаж также наконец стронулся с места. С удивлением обнаружив, что по щекам у нее текут слезы, девушка открыла ридикюль и нащупала там носовой платок. Боль все еще не проходила. Камилла поняла, что чувство страшной заброшенности и одиночества, испытанное однажды в детстве, в любой миг может подняться со дна души устрашающей мутью и сделать ее беспомощной.
Камилла любила отца нежной, всепрощающей любовью, какую только может питать ребенок к своему единственному оставшемуся в живых родителю. Наделив Стефана Лэнгдома всеми качествами сказочного принца, она закрывала глаза на его мизерные доходы и отнюдь не считала, что виной их бедственного положения является пагубная склонность отца к игре в карты и его врожденная безответственность. Камилла охотно верила отцовским басням о том, что ему постоянно не везет, за ломберным столом — в особенности. Даже оставаясь порой по нескольку дней голодной, девушка не утрачивала своей горячей привязанности к отцу. Впрочем, если в доме не было еды, они голодали вместе. Если их осаждали разгневанные кредиторы, они также сражались рука об руку. Камилла всерьез могла рассчитывать на искреннюю отцовскую любовь, за которую она всегда платила собственной дочерней привязанностью.
И все же стоило девушке хотя бы на миг вспомнить, что есть в Англии такое место, как Бедлам, в ее сердце закипала жгучая ненависть к Стефану. Удивительно, но среди лондонских хлыщей и фатов стало в последнее время модным, заплатив пенни, отправляться на прогулку по сумасшедшему дому и там таращиться с глупейшим видом на несчастных безумцев, чтобы после где-нибудь на балу рассказывать об увиденном. Камилла неизменно поеживалась от страха и омерзения, прислушиваясь к подобным рассказам. До сих пор она не могла поверить, что Стефан был вынужден поручить опеку над ее матерью столь пугающему учреждению. Девушка подозревала, что он просто хотел убрать леди Лэнгдом со своего пути.
Камилла вспомнила, как Стефан, неся на руках свою безропотную, ко всему уже равнодушную супругу, спускался по лестнице к ожидавшему их у крыльца экипажу. Отец поднял ее с постели с поразительной легкостью, настолько сильно матушка похудела и высохла, став лишь жалкой тенью той девушки с живыми и яркими глазами, чей портрет висел над камином в гостиной. Наконец Стефан усадил жену в экипаж и захлопнул за ней дверцу. Леди Лэнгдом повернулась к окну и посмотрела на дочь, которая стояла на выщербленных, словно бы изглоданных временем ступеньках крыльца и обливалась слезами. Но — Боже милосердный! — в первый раз за последние несколько месяцев Камилла увидела, что в глазах матери появилось осмысленное выражение. Медленно, нечеловечески медленно женщина подняла с колен свою иссохшую узловатую руку и, прежде чем карета тронулась, успела помахать дочери на прощанье.
Девочка сквозь слезы смотрела вслед удаляющемуся экипажу, надеясь, что ее мать еще вернется и снова станет о ней заботиться, как прежде. Но, увы, ничего подобного не произошло ни в тот скорбный день, ни после…
К тому моменту, когда извозчик въехал наконец на Нью-Куин-стрит, где располагалась контора Тайлера, Камилла уже успела привести себя в порядок: тщательно стерла слезы, пригладила волосы, легкими движениями пальцев расправила складки на своем темно-коричневом бархатном платье, которое надела именно для того, чтобы угодить Синклеру-младшему (Тайлеру нравились богатые, насыщенные цвета).
Случилось так, что, когда Камилла выпрыгнула из экипажа на Нью-Куин-стрит, Тайлер подошел к окну и выглянул на улицу. Он очень удивился, что девушка решилась выехать из дома в такую ненастную погоду, хотя, насколько это было ему известно, страшно боялась грозы. Между тем уже слышались глухие раскаты грома, и буря явно набирала силу. «Похоже, Камилле опять нужны деньги, — с кислой ухмылкой подумал Тайлер. — Иначе в такой мерзкий денек ее невозможно было бы вытащить из дому!»
