А Доброхотов старше нас - ему не «под», ему за сорок. Театр жесток. И этим тоже похож на жизнь. Это все меняло. Все.
У Доброхотова был повод убить Андрея. Был повод охмурять меня, чтоб переспать со мной ради секундной иллюзии превосходства.
А значит, он тоже считал меня любовью Андрея? Полтысячи долларов - слишком дорогая цена за «любимую девушку» местного значения.
Я наскоро пробежала глазами заголовки рецензий на «Эвридику» (Люди писали рецензии!) и перепрыгнула на страничку «Кино».
На фильм уже были отзывы. Не было времени. Я распечатала статьи и сунула в сумку.
Сколько еще часов у меня осталось, чтобы узнать, насколько я ничего не знала?
Чего я еще не знала?
* * *
Я шла по проспекту в наушниках - не проматывая запись, боясь пропустить важную фразу, запутавшуюся в чем-то ненужном, неважном. Мои уши терзал пьяный бас Доброхотова.
- Слушай, а давай ты уговоришь его остаться здесь. Ему ж предложили работу…
Он говорил про Андрея!
- Все. Сползай с меня, Валера, ты пьян. Иди к Оле. - Я не слушала. Я уже наскребла свои пять тысяч знаков. Мне уже не было весело с ним. Я была жестока, как театр.
- А ты уговоришь его?
- Иди к Оле. - Я и не вслушивалась в то, что он лопочет.
- А хочешь, я тогда сам поговорю с ним?
- Иди говори…
Доброхотов захихикал противным, водевильным смехом.
Я щелкнула кнопкой и достала на ходу свой дневник.
Водевиль - вот где проблема.
Если Доброхотов и мог стать обиженным злодеем - то только в жанре водевиля. Или театра бульваров, что равнозначно.
«Вечно молодой, вечно пьяный» - типичный водевильный пройдоха. Вся его жизнь - водевиль. Две жены - законная и гражданская. Два дома - два телевизора, две стиральных машины. Классика жанра - «адюльтер как образ жизни». Строго по классике, из зала это казалось смешным, пикантным и безобидным - обуюченно-буржуазным. Поссорившись с одной женой, Доброхотов уходил ко второй. Обе знали о существовании друг друга, как и о том, что и они у него не одни.
Я легко могла представить Доброхотова любовником, прячущимся от мужа в шкафу (классика жанра!). Но не могла представить, как он выпрыгивает из шкафа с возгласом: «Я не позволю оскорблять даму!»
Двухметровый мужик, обвешанный бабами, как новогодняя елка, - Доброхотов увиливал от внешних и внутренних конфликтов по всем юрким водевильным канонам, не отягощенным понятиями о чести, бесчестии, морали и нравственности.
Комиковать в метро «люди добрые» - отличная водевильная сцена. Пытаться соблазнить чужую даму из мести - классика водевильного злодея.
А не выйдет соблазнить - не беда… Можно уговорить меня, уговорить Андрея остаться со мной, чтоб остаться первым актером «театра паяцев».
Доброхотов действовал по конформистским водевильно-бульварным законам: и волки сыты, и овцы целы - и неважно, кто прав, кто виноват, кто достоин, кто нет. В отличие от философствующих злодеев Ануя, герои водевиля принимали жизнь такой, какая есть, - не задумываясь, почему она такова.
И наконец, еще один признак жанра - финал не бывает непредсказуемым. А убийство очень трудно назвать предсказуемым водевильным финалом… Как же тогда он мог убить Андрея?
«Вы просто не знаете настоящих убийц!» - возмутился мой мент.
«Я не знаю убийц? - возмутилась я. - Я не знаю Клавдия, Макбета или Карандышева?
Герой водевиля не может убить, потому что он герой водевиля. Водевиль - комфортный, поверхностный жанр. Его персонажи не страдают дольше пяти секунд. Никогда ничего не проживают чересчур глубоко.
А убийство - пусть тупое, звериное, бытовое убийство - неотъемлемо от глубокого чувства. И полное бесчувствие - следствие чувств. Гордости. Страха. Унижения. Злобы! Все это для трагедии, драмы…»
Пожалуй, при иных обстоятельствах Доброхотов мог убить Андрея по пьяни, бездумно, случайно - но осознанно, из мести, из выгоды… нет!
- Как скажешь, как скажешь, - согласился Доброхотов, оживая на записи. - Паршиво мне. Жизнь прошла. Я уже не стану Марлоном Брандо…
На долю секунды я усомнилась в своей водевильной версии.
- Марлоном Брандо стал только Марлон Брандо, - уведомил его мой неузнаваемый голос.
- Верно! Так чего тогда париться? - Доброхотову хватило моей немудреной софистики, чтоб прийти в наилучшее расположение духа. - А он… пусть… Что… я уйду. У меня предложений - во! Три сериала. А театр так… Чтоб верить, что ты не мыло. Я - мыло. Ясно, Саня, я мыло. И это мой потолок. И мой потолок меня кормит. Бабло есть, бабы есть, все есть. Чего еще надо?
Не пять - три! Он не умел страдать дольше трех секунд. Слишком дискомфортное чувство. Слишком не вписывающееся в легкий поверхностный жанр его жизни.
«Не убивал! Смирился», - сказали мои ладони. Они похолодели - они вспомнили миг.
В миг, когда Доброхотов смирился со своим предсказуемым конформистским финалом, мне захотелось покончить с собой.
У меня была аллергия на бессмысленность. Издержки профессии. Профессиональная болезнь. Мне сразу хотелось уйти из жизни. Точно так же мне всегда хотелось уйти со спектакля, как только я понимала, что он ни о чем.
«Андрей говорил, ты из тех, кому обязательно нужен смысл…»
Я никогда не формулировала проблему так точно. Я придумала для своего самоубийства десятки легенд. А Андрей сказал всего одну фразу, и мне захотелось жить. В ту же секунду. Потому что теперь я знала, что мне нужно. И была из тех, кто идет и берет то, что ему нужно. Я уже пошла… Я уже иду!
Почему Андрей не сказал мне этого раньше?
Почему я не слышала то, что он говорил мне почти десять лет?
Почему Андрею пришлось умереть, чтобы я услыхала его?
- А напиши мне пьесу, - сказал Доброхотов.
- Я не пишу пьес. Я не драматург.
- Я уже придумал сюжет. Известный артист просыпается утром после дня рожденья. Рядом с ним в постели лежит кукла из секс-шопа. Ему вчера подарили друзья. Он сначала удивляется, потом начинает общаться с ней, а потом понимает, что это и есть - его идеальная женщина.
- Ay, Доброхотов! У тебя две жены, не считая любовниц и Оли… И это твоя идеальная женщина?
- А чего я от первой жены не ухожу ко второй? Вторая меня любит, ей что-то надо… А первая - как тапочки. Я от нее никогда не уйду. Потому что это и есть любовь. Ты ж тоже свои тапочки любишь.
- Я не люблю тапочки.
- Я ж вижу… Ты такая, как я. Мы все любим только тапочки. Вставь это в пьесу.
- Я не пишу пьес. Тем более ты слямзил сюжет у Феллини.
- И что? Это будет римейк. Ты просто не въехала. Кукла из секс-шопа - это классная пьеса. Она не для баб. У бабы была бы своя. Ты просыпаешься утром и находишь пьяного Фирстова…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
