Мужчины изумленно глазели на разъяренную ведьму. Сама по себе порка саксонской девушки ничего не значила, но ведь именно эта принадлежала Вулфгару. Подобное не сойдет им с рук. Обоих ждет суровое наказание. Пусть сестра Вулфгара безрассудна и упряма, но они не настолько глупы.
— Возьмите ее! — завизжала Гвинет, не в силах больше терпеть.
Хэм вырвался и помчался прочь, как только один из норманнов выступил вперед, скорее намереваясь проводить девушку, чем исполнить повеление Гвинет. Мужчина коснулся плеча Эйслинн, но та яростно отпрянула, оставив в его руках накидку.
— Осторожнее с ее одеждой, болван, — бросила Гвинет, одолеваемая алчностью. — И сними верхнее платье, мне оно понадобится!
— Ах вот как, — задохнулась Эйслинн, дрожащими пальцами сорвала с себя платье и, прежде чем Гвинет сумела ее остановить, швырнула его в грязь и принялась топтать ногами. Она гордо стояла перед женщиной в одном тонком платье-рубахе, не замечая ледяного холода и порывистого ветра.
— Возьми, Гвинет, оно твое.
— Дайте ей пятьдесят плетей, — процедила исходящая ненавистью Гвинет. — Мой братец вряд ли найдет ее привлекательной, когда вернется и увидит, в кого она превратилась.
Но мужчины не подумали подчиниться. Один бросил кнут и отошел, качая головой, другой встал рядом с ним.
— Нет, мы этого не сделаем. Леди Эйслинн лечила нас, и мы не хотим злом отплатить за добро.
— Вы жалкие трусы! — взвилась Гвинет и схватила кнут. — Я покажу вам, как учить непокорных рабов!
Ненависть и злость наконец нашли выход, и Гвинет размахнулась. Кнут зашипел, словно разбуженная змея, и обвился вокруг Эйслинн. Девушка дернулась от невыносимой боли; в глазах сверкнули слезы.
— Прекрати!
Мужчины и Гвинет, обернувшись, оказались лицом к лицу с разгневанным Суэйном. Рядом стоял Хэм — по-видимому, именно он привел викинга. Но пьянящее сознание собственной силы лишило Гвинет обычной осторожности, и она снова бросилась на Эйслинн, занося кнут для очередного удара. Однако кто-то вырвал у нее орудие мести. Гвинет зашлась от ярости, увидев, что Суэйн наступил на кнут.
— Я сказал, прекрати! — прогремел он.
— Ни за что! — всхлипнула Гвинет. — Эту суку следует усмирить, и немедленно!
Викинг шагнул вперед и навис над ней, высокий, могучий, бесстрашно глядя в сверкающие злобой светлые глаза.
— Хорошенько выслушай меня, леди Гвинет, ибо твоя жизнь может оказаться под угрозой. Господин Вулфгар велел мне заботиться об этой девушке в его отсутствие, а это означает — защищать ее как от женщин, так и от мужчин. Она принадлежит ему, и я не допущу никакой порки! Пока он не прикажет иначе, девушка находится под моим покровительством, и никто еще не освобождал меня от данной ему клятвы оберегать Эйслинн. Вулфгар способен даже поднять на тебя руку, если девушка будет искалечена твоим кнутом. Поэтому я увожу Эйслинн ради ее и твоей безопасности. Да будет с тобой мир, леди Гвинет.
И с этими словами он протиснулся мимо нее и подошел к Эйслинн. Выхватив ее накидку у одного из норманнов, викинг закутал дрожащую девушку. По щекам Эйслинн текли слезы, но она в немой благодарности подняла глаза на Суэйна и положила руку ему на плечо. Великан смущенно пробормотал что-то, сконфуженный таким проявлением слабости, а девушка молча взяла за руку Хэма и повела его от злобной Гвинет к лачуге, где все еще задыхалась бедная малышка.
Эйслинн приблизилась к пылающему очагу, пытаясь справиться с ознобом. В холодном зале царила непроглядная тьма. Только сейчас девушка начала избавляться от кошмаров сегодняшнего утра. Слава Господу, малышке, кажется, получше. Жар спал, и через несколько дней дитя выздоровеет. Но в эти ужасные часы Эйслинн постоянно вспоминала безжалостное наказание, которому Вулфгар подверг Керуика. Перед глазами упрямо всплывало одно и то же видение: она сама, привязанная к столбу, в ожидании казни, и Вулфгар, занесший над ней плеть.
Девушка невольно затрепетала, представляя эту картину. И хотя она весь вечер хлопотала по хозяйству, следила за тем, чтобы Хэм и Керуик как следует сплели ремешки для уздечки, понадобившейся норманнскому воину, ее терзала отчаянная потребность оказаться в объятиях Вулфгара, дарящих утешение и радость. Впервые она столь сильно жаждала почувствовать прикосновение его рук и губ; ей хотелось доказательств, что она значит для него гораздо больше, чем другие женщины.
Закрыв глаза, она явственно видела Вулфгара: уголки губ подняты в легкой улыбке, в глазах светится нежность, как всегда, после их любовных игр.
О Боже, неужели ее чувства берут верх над разумом! Кто знает, возможно, он не захочет ее видеть после возвращения! Или привезет в Даркенуолд жену и не задумываясь отдаст Эйслинн на потеху своим людям?
Ледяные щупальца страха стиснули сердце. Эйслинн вздрогнула. Вулфгар ненавидит женщин. Ему, наверное безразличны страдания саксонки из Даркенуолда. И что, если она беременна? Его ненависть к ней только возрастет, поскольку никому не известно, чей это ребенок — Вулфгара или Рагнора.
Мучительные неотвязные мысли лишали девушку уверенности, убивали прекрасные воспоминания о тех минутах, когда они льнули друг к другу и Вулфгар нежно целовал ее перед отъездом. Тогда она считала, что он все же неравнодушен к ней. Но, может, Эйслинн просто обманывала себя, и все было ложью — его поцелуи, страстные объятия, лишавшие рассудка…
Девушка тяжело вздохнула, отложила шитье и, ломая руки, отошла от очага. Как ей поступить? Неужели и вправду лучше исчезнуть, чтобы спасти остатки гордости?
Керуик поднял глаза и долго смотрел на стройную неподвижную фигурку, стоявшую к нему спиной. Пальцы Эйслинн коснулись струн лютни, которую никто не брал в руки со дня появления норманнов. Тихие странные звуки нарушили тишину зала и эхом отдались от стен.
Нечто подобное уже происходило несколько месяцев назад, когда Эрланд объявил о своем согласии на их помолвку. Керуик радовался куда больше Эйслинн. Отец девушки сказал как-то, что, когда она чем-то встревожена или расстроена, всегда берется за лютню. Эйслинн не умела играть по-настоящему и предпочитала, чтобы это делали странствующие трубадуры и рыцари. Чистым звонким голоском она подхватывала песню и завораживала своим пением слушателей. Однако сейчас до него донеслись знакомые причудливые звуки, словно рыдала ее душа, умоляя исцелить боль.
Керуик встал и, подойдя к девушке, дружески сжал ее руку. Эйслинн сквозь слезы взглянула на него и дрожащими губами прошептала:
— О Керуик, я устала от постоянной битвы с Гвинет. Что я должна делать? Отказаться от своего положения потаскухи хозяина и позволить ей делать все, что пожелает? Если я уйду навсегда, может, она смягчится и станет добрее к крепостным?
