Лондон был командирован председатель исполкома Моссовета Н.А. Булганин. Потрясенный увиденным, он в сентябре телеграфировал в Москву:
«Сталину. При ознакомлении с коммунальным хозяйством и строительством в Париже, Лондоне видели оборудование и механизмы, представляющие интерес для московского хозяйства. Образцы некоторых наиболее интересных механизмов, не изготовляющихся на наших заводах, считаю полезным купить. Прошу ассигновать на покупку образцов сто пятьдесят тысяч рублей с покупкой их в Лондоне, Париже, Стокгольме по моему указанию».
В те дни Сталин находился в отпуске. Каганович переслал ему телеграмму, приписав: «Мы думаем, что можно отпустить просимые Булганиным 150 тысяч рублей. Просим сообщить Ваше мнение». Сталин согласился.
О том, как Москва сбрасывала с себя обветшалое и постепенно «переодевалась», в подробностях, подчас комических, рассказывал Хрущев:
«Город рос, он требовал раздвинуть границы его улиц, появлялся новый транспорт, извозчик исчез, трамвай изживал себя в центре города, заработал метрополитен, появились троллейбусы и новые автобусные линии.
На мою долю выпала честь помогать прокладке первых троллейбусных линий. Я очень много потратил сил для того, чтобы внедрить их. Существовала масса противников этого способа передвижения. Когда троллейбусная линия была уже готова и надо было ее испытать, раздался вдруг телефонный звонок от Кагановича: „Не делать этого!“ Я говорю: „Так ведь уже испытали“. – „Ну и как?“ – „Все хорошо“.
Оказывается, Сталин усомнился, как бы вагон троллейбуса не перевернулся при испытаниях. Почему-то многие считали, что троллейбус обязательно должен перевернуться, например, на улице Горького – на спуске у здания Центрального телеграфа. И Сталин, боясь, что неудача может быть использована заграничной пропагандой, запретил испытания, но опоздал. Они прошли удачно, и троллейбус вошел в нашу жизнь. Тут же ему доложили, что все кончилось хорошо и что этот вид транспорта даже облагораживает город: он бесшумен, работает на электричестве и не загрязняет воздуха.
Письмо прокурора СССР И.А. Акулова Л.М. Кагановичу с просьбой предоставить Прокуратуре и Верховному Суду СССР бывшее здание МК ВКП(б) на Большой Дмитровке 22 августа 1933 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 100. Подлинник. Машинописный текст на бланке, подпись – автограф И.А. Акулова]
Когда мы купили двухэтажный (трехосный) троллейбус, Сталин все-таки запретил его использовать: он опять боялся, что тот перевернется. Сколько мы его ни убеждали в обратном, не помогало. Однажды, проезжая по Москве, он увидел такой двухэтажный троллейбус на пробной линии, возмутился нашим непослушанием и приказал: „Снять!“»
Из переработанной стенограммы доклада Л.М. Кагановича «За социалистическую реконструкцию Москвы и городов СССР» на июньском пленуме ЦК ВКП(б) 1931 года 15 июня 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 22. Л. 1–2, 55–55 об.]
«А вы взрывайте ночью»
В июне 1931 года, выступая на пленуме ЦК с трехчасовым докладом о городском хозяйстве, Каганович заявил о намерении сделать Москву «лабораторией» строительства и «образцовым городом».
Москву, воспетую Пушкиным, запечатленную с благоговением в десятках литературных произведений и на живописных полотнах, Москву, восхищавшую иностранцев своей красотой, он назвал «невообразимым хаосом, созданным будто пьяным мастеровым» и подлежащим уничтожению ради постройки «нового коммунистического города».
Наплевав по-большевистски на законы градостроительства, он ввел в обиход неведомое мировой урбанистике понятие – «социалистический тип роста столицы».
Двумя фразами «закрыл» целое архитектурное направление – «дезурбанизацию»: «Болтовня об отмирании, разукрупнении и самоликвидации городов – нелепость. Больше того – она политически вредна».
Об эстетике городского пространства сказал только несколько слов: «Точно так же мы должны поставить перед собой задачу наилучшей планировки города, выпрямления улиц, а также архитектурного оформления города в целях придания ему должной красоты». Улицы должны быть «ровными» и «широкими», а дома «большими» – к этому сводилось «оформление».
В ноябре 1934-го в Москве взрывами снесли стену Китай-города, Сухареву башню, Иверские ворота. Через три года городской голова Николай Булганин, выступая на I Всесоюзном съезде архитекторов с речью «Реконструкция городов, жилищное строительство и задачи архитектора», с гордостью произнес:
– Когда мы ломали Иверскую часовню, многие говорили: «Хуже будет». Сломали – лучше стало.
Стенограмма зафиксировала аплодисменты.
– Следующий вопрос наиболее пикантный, – продолжил Булганин, – я думаю, многие ждут, что я по этому поводу скажу, – это об озеленении [смех в зале]. Мне говорили товарищи: хотелось бы послушать Булганина, как он выкрутится из этого положения [смех в зале, аплодисменты].
Смех при слове «озеленение» возник не случайно: одновременно с пропагандой «озеленения столицы» были вырублены деревья на Садовом кольце.
Схема доклада Л.М. Кагановича «О московском городском хозяйстве и о развитии городского хозяйства СССР» на пленуме ЦК ВКП(б) Не позднее 15 июня 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 21. Л. 58–59]
Булганин объяснил, что вырубка деревьев совершенно не противоречит озеленению:
– Вырубили деревья, и стало лучше, товарищи.
В зале опять раздались смех и аплодисменты.
Лозунг «Озеленим Москву!» был выдвинут Сталиным, приказавшим во всех районах города создать зеленые зоны. На практике это вылилось в ликвидацию кладбищ. Было закрыто, а в 1936-м и вовсе ликвидировано Лазаревское кладбище. Подверглось уничтожению Братское, на его территории обустроили парк. На территории Семеновского, закрытого в 1932 году, возвели корпуса завода «Салют» и проложили трамвайные пути. Сровняли с землей могилы Дорогомиловского и Миусского кладбищ. Часть останков с уничтоженных кладбищ перенесли на другие, но большинство захоронений так и осталось под землей.
Имел ли Каганович какое-то отношение к многочисленным разрушениям? Впрямую – не всегда. Однако мы не находим в его речах и докладах ни одного высказывания в защиту старой Москвы или хотя бы признания ее самоценности. Когда А.В. Луначарский при поддержке ведущих архитекторов возражал против сноса древних Иверских ворот с часовней, Каганович безапелляционно заявил: «А моя эстетика требует, чтобы колонны демонстрантов шести районов Москвы одновременно вливались на Красную площадь».
Зато храм Василия Блаженного оказался Кагановичу не по зубам. Его сносу помешал архитектор, реставратор и историк П.Д. Барановский. «Он добился встречи с Кагановичем и решительно выступил в защиту замечательного храма, – рассказывает Рой Медведев, ссылаясь на публикацию В. Десятникова „Подвижник“ (Огонек. 1987. № 46) – Почувствовав, что Кагановича не убедили его доводы, Барановский отправил резкую телеграмму Сталину. Храм Василия Блаженного удалось отстоять, но Барановскому пришлось, явно не без „помощи“ Кагановича, пробыть несколько лет в ссылке. Его жена рассказывала: „Петр Дмитриевич одно только и успел у меня спросить на свидании перед отправкой: „Снесли?“ Я плачу, а
