Веревка прилажена, ружье заряжено — капкан готов. Теперь оставалось только положить приманку. Эта задача была несложна: надо было просто бросить кусок мяса или падали в крааль и оставить его там на соблазн рыскающим вокруг зверям.
Когда наладили ружье, Черныш притащил приманку — объедки убитой в тот день антилопы — и зашвырнул ее в крааль, после чего все спокойно легли спать, не думая больше о гиенах и капкане.
Но едва они заснули, их разбудил громкий выстрел, за которым последовал короткий придушенный крик, сказавший им, что капкан сделал свое дело.
Четверо охотников зажгли факел и торжественно отправились в крааль. Там они увидели мертвое тело крупного «тигрового волка», которое лежало, скрюченное, в дверях — прямо под дулом ружья. Зверь не сделал ни шага после того, как щелкнул курок, даже не дрыгнул ногой перед смертью.
Пуля с пыжом прошла прямо между ребер и, пробив безобразную дыру в боку, проникла в самое сердце. Гиена, по всей видимости, была в нескольких дюймах от дула, когда наткнулась грудью на веревку и произвела выстрел.
Наново зарядив ружье, охотники опять улеглись. Скажут, пожалуй, что им следовало бы оттащить куда-нибудь самоубийцу-гиену, чтобы труп ее не послужил предостережением для ее сородичей и не заставил их держаться подальше от капкана. Но Черныш знал, что делал. Гиен не могло отпугнуть мертвое тело товарки. Они бы увидели в нем только лакомую добычу, которую можно сожрать вместе с вкусными костями антилопы. Зная это, Черныш не унес трупа гиены, а только оттащил его в глубь крааля, чтобы он служил добавочной приманкой для других гиен и соблазнял их на попытку войти в дверь.
Под утро охотников опять разбудил громкий выстрел из большого ружья.
На этот раз они преспокойно остались в постелях. Когда же рассвело, они наведались к капкану и увидели, что еще одна гиена неосмотрительно надавила грудью на роковую веревку.
Ночь за ночью вели они таким образом свой поход на гиен, перенося крааль-ловушку с места на место по всей округе.
В конце концов назойливые хищники были почти истреблены или, во всяком случае, сделались так редки и так пугливы, что не очень докучали лагерю своим присутствием.
Зато к этому времени объявились иного рода гости, поопаснее прежних, и нашим охотникам пришлось рьяно приняться за их истребление. Это была семья львов. Львиные следы уже давно наблюдались в окрестностях, но поначалу хищники не подходили близко к лагерю. Однако к тому времени, как удалось избавиться от гиен, им на смену явились львы, которые приходили каждую ночь и рычали около лагеря самым устрашающим образом.
Как ни грозен был этот рык, обитатели воздушного жилища не так уж пугались, как можно бы вообразить. Они прекрасно знали, что львам не взобраться к ним на дерево. Будь это леопарды, охотники, вероятно, чувствовали бы себя похуже, так как те превосходно лазают по деревьям, но леопарда они в этих местах не видали и даже не вспоминали о Нем. Все же львы внушали им некоторый страх. Из-за них с наступлением темноты нельзя было спокойно спуститься вниз — каждую ночь, от заката до рассвета, все чувствовали себя как в осаде. Кроме того, хотя корову и квагг запирали в крепких краалях, каждую ночь охотники терзались опасением, как бы львы не задрали кого-нибудь из животных. Утрата любого из них, а в особенности их бесценного друга, «старушки Грааф», явилась бы тяжелым ударом.
Поэтому решено было испытать против львов тот же капкан-самострел, с помощью которого они так успешно расправились с гиенами.
Самое устройство капкана не требовало никаких изменений или дополнений. Только ружье следовало установить выше — так, чтобы дуло пришлось против сердца льва, — что не потребовало сложного расчета. Однако для приманки нужна была не падаль, а мясо недавно убитого животного. Для этой цели подстрелили антилопу.
Опыт привел к желанному результату. В первую ночь «застрелился» старый лев-отец, налетев грудью на роковую веревку. На другую ночь таким же образом погибла львица, а вскоре затем их взрослый сын — молодой лев. После этого ловушка некоторое время бездействовала, но спустя неделю Гендрик застрелил неподалеку от нваны полувзрослого львенка — несомненно, последнего в семье, так как львы с тех пор надолго исчезли. Великим врагом ночных разбойников оказался этот капкан-самострел.
Глава XLII. ПТИЦЫ-ТКАЧИ
Теперь, когда хищные звери были истреблены или отогнаны от лагеря, жизнь в окрестностях стала безопасной, и детям можно было давать больше самостоятельности. При них, конечно, всегда оставалась Тотти, когда четверо охотников верхом на кваггах отправлялись выслеживать слона.
Они это делали очень часто, и так как в их отсутствие с детьми не случалось ничего дурного, то в конце концов такой порядок вошел у них в обычай. Яна и Трейи предупреждали только, чтобы они не отходили далеко от нваны и взбирались каждый раз на дерево, если увидят какого-нибудь подозрительного зверя. До истребления гиен и львов дети в отсутствие охотников совсем, бывало, не спускались на землю. Они чувствовали себя как в тюрьме; теперь же, когда главная опасность была, по-видимому, устранена, им дозволялось сходить вниз и резвиться на лужайке или же гулять по берегу озерца.
Однажды, когда охотники ушли, Трейи спустилась к озеру. Она была одна, если не считать горного скакуна, который всегда неотлучно брел за нею по пятам, куда бы она ни шла. Это изящное создание уже совсем выросло и оказалось на редкость красивым, а его большие круглые глаза с поволокой напоминали своим кротким, нежным взглядом глаза самой Трейи. Как я сказал, Трейи прогуливалась одна. Ян возился у подножия дерева, вправляя новую жердочку в птичью клетку, а Тотти ушла в поле пасти «старушку Грааф», так что Трейи со своей ручной газелью одиноко бродила по берегу.
Девочка пошла к воде не совсем бесцельно: ей вздумалось напоить свою любимицу и собрать букет голубых кувшинок. Сделав то и другое, она пошла дальше по берегу.
На озере с дальней стороны врезалась в воду низкая коса. Сперва это была только песчаная отмель, но постепенно она заросла травой и покрылась зеленым ковром. Совсем небольшая, коса представляла собой овал, заметно суживавшийся к берегу, где образовался как бы перешеек шириной не более трех футов. Словом, это был миниатюрный полуостров, который можно было при желании несколькими ударами лопаты превратить в крошечный островок.
Не было, понятно, ничего особенного в том обстоятельстве, что в озеро вдавался маленький полуостров. Это можно увидеть чуть ли не на каждом озере. Но самый полуостров был кое-чем примечателен. У острия косы росло дерево, необычное по своей форме и листве; дерево было невелико, и ветви его низко клонились над самой водой. Поникшие ветви и копьевидные серебристые листья позволяли без труда определить, что это за дерево. Это была плакучая, или вавилонская, ива, названная так потому, что ее ветвями уведенные в плен евреи увивали, по библейскому преданию, свои арфы, когда «плакали на реках вавилонских». Красавицы ивы простирают свою широкую сень над реками Южной Африки точно так же, как над Тигром и Евфратом, и нередко глаз утомленного странника радуется листве, засеребрившейся вдалеке над сушью изжаждавшейся пустыни, потому что вид этой листвы безошибочно указывает на близость воды.
