вылупилось, — объяснил я. — Живое. Было.
Да, было. Но быстро превращалось в аморфную массу. Окислялось?
Я подобрал несколько картечин.
Никогда-то не любил янтарь, а теперь и подавно не буду.
Глава 22
21 января 1837 года, четверг
Семейный танец
Праздному человеку Санкт-Петербург предлагает развлечения во множестве, самые различные, только успевай. Можно просто гулять по Невскому проспекту. Можно гулять со смыслом — зайти в «Америку», выпить чашечку кофию и послушать мюзеты Мустафы, мы хоть и не на Невском, но почти. С окончанием поста можно посещать балы — если позовут. И, конечно, театр.
Я предпочитаю драму. Александринский театр. Грибоедов, господин Загоскин, Гоголь, Бобчинский и Добчинский, оба с ударением на второй слог.
И буфет в Александринке неплох. Это важно. Представления длятся долго. Другой темп у господ артистов: в двадцать первом веке играют на раз, в двадцатом на раз-два, а в девятнадцатом на раз-два-три-четыре. Со временем привыкаешь, даже находишь в этом высокий смысл. И в самом деле, зачем торопиться? Всякое наслаждение следует длить, наслаждение искусством прежде прочих.
Но сегодня я в Большом. Он и в самом деле большой, и на сцене его — лучшие артисты России. Пусть техника нынешних танцовщиков и невысокого класса, но энтузиазм с лихвой восполняет недостатки. Не за почетную грамоту соревнуются, за благосклонность поклонников. Она, благосклонность, дорогого стоит. Больших тысяч. Дарят жемчуга, бриллианты, а то и домом пожалуют, а, бывает, и деревенькой.
Любовь к искусству — само собой. Артист есть существо необыкновенное, сродни нечистой силе. Могут наводить чары, вино пьют как воду, и превращают золото в угольки. Многие завидуют артистам, многие мечтают стать артистами, за право водить с ними знакомство многие готовы на мелкие жертвы.
Мы сидели в ложе бельэтажа, посматривая то на публику, то на сцену. Давали «Африканского Льва», балет, который любит Государь, и потому постановку возобновили на радость и артистам, и публике.
Мы — это я, Алексей Перовский и граф Толстой. Нет, не Лев, а тоже Алексей, и не Николаевич, а Константинович. На днях он отбывает в немецкие земли на службу в русской миссии, и сейчас запасается культурным багажом, потому что наш русский балет далеко впереди балета германского, который, собственно, и не балет даже, а скачка коз и козлов. Так написано в «Северной Пчеле», и, следовательно, верно.
Дядя и племянник приобщали меня к русскому балету. Ах, Зубова! Ах, Телешева! Ах, Подоляцкий! Жаль, барон, вы не застали Истомину!
А мне вот не жаль.
Нисколько.
Но вслух говорю только, что предпочитаю народные пляски.
Ну что вы, господин барон. Народные — это фи, два прихлопа, три притопа, и музыка простенькая.
Вот и хорошо, что два прихлопа. Самому можно пуститься в пляс, без боязни осрамиться. У нас в Бразилии простолюдины пляшут — залюбуешься. И знать не стесняется плясать вместе с ними. Весёлый народ.
Барон, так вы себя чувствуете бразильянцем, или русским?
Я, дорогой граф (беседовал я с Алексеем Константиновичем, а дядя, Алексей Алексеевич, лишь улыбался, явно гордясь племянником), я, граф, и сердцем, и душою болею за Отечество, сиречь Россию. За неё я кровь проливал, и чужую, и свою. А за Бразилию не проливал. Ни капли. То есть, конечно, всякое случалось, но то было дело частным, не государственным. И прожил я там много лет. Разбогател, и крупно разбогател. Жена моя бразильянка, и дети тоже. По крайней мере, по рождению. Потому вопрос, кем я себя чувствую, неоднозначный.
Так мы и смотрели балет — в разговорах. В этом преимущество балета перед драмой. В балете музыка гремит, на сцене танцуют, и разговоры в ложе, если они не слишком громкие, никому не слышны. Можно следить за танцорами, а можно и не следить, кому как удобнее. Другое дело драма. В драме есть сюжет, в драме важную роль отведена тексту, нужно слушать и смотреть, иначе потеряешь нить событий. И музыка не гремит, а играет тихо-тихо. Или вовсе нет её. Тут не поговоришь. Да и зашикают, прослывешь невежей.
— Мне дядя рассказал про вашу схватку с монструозией, — осторожно начал юный граф. — Признаться, я так и не понял, вымысел это, или происшествие истинное. И потому решаюсь спросить у вас.
— Всё относительно, дорогой граф, всё относительно. Порой сочинитель описывает истинное происшествие, даже помечает — быль, а все считают выдумкой, сказкой. А бывает и наоборот, и ещё как бывает…
— Но всё-таки монструозия… Она была или нет?
— Была, конечно. Мы потом собрали тридцать фунтов янтаря, и ювелиры признали — да, самый настоящий янтарь. Но в Академию Наук сообщать не стали. Не хочется прослыть мистификаторами, чудаками или душевнобольными. Нет доказательства, лопнуло доказательство.
— Но что это было?
— Реликт. Пережиток прошлого, незнамо сколько пролежавший в земле. Мы ведь как живём, дорогой граф? Мы смотрим по сторонам, и видим далеко, до горизонта. Смотрим в небо, и видим ещё дальше — Луну, Солнце, планеты всякие, о звёздах и не говорю. А вот что у нас внизу — не знаем. Совсем не знаем. Там могут быть спрятаны сокровища, на глубине аршина или двух. Или невинноубиённые. Или древние допотопные чудовища, сколопендры величиной с лошадь. У нас в Бразилии, да и в соседней Аргентине находят окаменелости, останки этих чудовищ. Некоторые могли бы заглядывать в окна третьего этажа, представляете?
— Но они вымерли, не так ли?
— Да, вероятно. Хотя как знать, может, где-нибудь в непроходимых лесах Великого Африканского Болота или в Амазонии кто-то и остался. Или в океанских глубинах. Я только хочу сказать, что необычное может оказаться совсем рядом, даже в собственном дворе или подвале. «Черная Курица», помните, граф?
— И вы никому не расскажете о своей находке?
— Я напишу рассказ-фантазию, или даже коротенькую повесть, — вмешался дядя. — Прокладывают путь не в Павловск, а до Москвы. Или даже до Кенигсберга. И находят янтарную куколку — в смысле, куколку гигантского насекомого. Перевозят её в Кунсткамеру, а там из неё вдруг вылупится кровожадная монструозия. Сначала один служитель пропадёт, потом другой…
— Страшно, — признался племянник.
— И должно быть страшно. Люди прочитают, запомнят, а потом, если вдруг найдут что-то необычное, то отнесутся к находке с осторожностью. Не у каждого в телохранителях янычар найдется.
— Я тоже напишу страшную историю, — пообещал племянник.
Он напишет…
Антракт!
Первый антракт!
Есть возможность размяться, показаться, да и на других посмотреть. Особенно дамам интересно — кто в чём, кто с кем. Буфет, разумеется, тоже.
Но дам с нами не было, и в буфет мы не спешили.
