нашли его десять минут спустя.
26
Я заметил что-то красное в тридцати метрах впереди. Это был тот же темно-красный насыщенный цвет, что и у вертикальных полосок на мотоциклетной куртке Томо. Я бы, возможно, и не заметил его, если бы это багровое пятно не выделялось посреди изумрудных зарослей. Сначала я надеялся, что это игра воображения. Проекция. Я просто ожидал увидел тело Томо, свисающее с ветки. Я убедил себя в этом, пока он не откликался на наши крики, и вот мое подсознание теперь играет со мной в прятки, и я принимаю куст малины за куртку своего друга. Но я не прекратил движения вперед, ломая и отгибая ветки у себя на пути.
Это не было игрой воображения. Это был Томо. Он висел спиной ко мне на шарфе фирмы «Луи Вюиттон».
Я сломал последнюю ветку и остановился в метре от него. На этот раз никаких героических попыток спасти Томо. Когда мы нашли тело Бена, в первый же миг я понял, что он мертв, и тем не менее поддался помутнению и тщетно бросился на помощь. Но сейчас… Я уже был приучен к ужасам, творящимся в Аокигахара, и верил в их реальность.
Волосы у японца даже после смерти производили впечатление элегантной растрепанности. Ворот куртки поднят, как у байкера из сериала «Счастливые дни». Мы вместе ходили в ретролавочку близ станции Китидзедзи, и я уговаривал его не покупать эту куртку: мне не нравился огромный, во всю спину орел с американского герба, на которого я взирал сейчас. Над птицей была надпись «Live to ride», ниже — «Ride to live»[11]. Мы с Дереком несколько недель после приобретения называли Томо Беспечным Ездоком, но прозвище не прижилось. Томо то ли игнорировал наш сарказм, то ли вовсе его не понимал.
Кед с левой ноги Томо слетел, обнажив ярко-желтый носок. Обувка от «Конверс» из голубой ткани мучительно напоминала найденную на тропе одинокую кроссовку.
Говорят, когда оказываешься на пороге смерти, перед глазами проносится вся жизнь. Может, так оно и есть, во всяком случае, в этот момент я испытал нечто подобное, только видел не свою жизнь, а жизнь Томо. Я вспомнил наше первое знакомство, когда мы с Дереком встретили его возле железнодорожной станции с банкой пива в руках, и он поприветствовал нас идиотским «Хай, чуваки!». Потом выяснилось, что он набрался этого от своего знакомца из Австралии. Я вспомнил вечеринку в честь его двадцать второго дня рождения. Он почему-то решил провести ее в мутном барчике, где тусовались лишь потные танцующие нигерийцы и школьницы в объятьях потных танцующих нигерийцев. Томо со своими друзьями-японцами чувствовали себя там как рыбы в воде, а вот мы вдвоем с Дереком явно были не в своей тарелке и чуть не огребли просто за то, что мы белые. Я вспомнил про якиторию в Симо-Китадзаве, куда он меня водил. Там я, к величайшему удовольствию Томо, сам того не зная, налегал на свиные печень, сердце, язык и матку.
За те несколько секунд, которые, казалось, тянулись целую вечность, я успел вспомнить о десятках встреч с Томо и о том дне, который провел с ним и его младшей сестрой. Меня поразило, насколько терпеливо и нежно он помогает девушке с аутизмом. Это напомнило мне о его будущем, вернее, об отсутствии будущего. Он уже никогда не начнет работу в больнице, не станет практикующим психиатром, никогда никому не поможет. Никогда не женится и не заведет детей. Никогда не побывает за границей. Никогда не будет нянчить внуков. Никогда, никогда, никогда… Он ничего этого уже не сделает и не сделает многого другого. Он мертв. Все. Финиш. Занавес.
Я коснулся его плеча. Тело медленно повернулось вокруг своей оси, будто коровий бок на крюке в мясной магазине. Глаза были открыты и пусты. Как и у Бена, кожа на лице побледнела и покрылась красными точками капилляров. К моему ужасу, из приоткрытого рта вылез жук и деловито стал карабкаться вверх.
Это, наверное, сон, говорил я себе. Я сплю. Это не может быть реальностью. Это сон.
Я понял, что Мел стоит у меня за спиной. Она не кричала, не плакала, не шевелилась, никак не реагировала. Я подумал, что если она закричит, я закричу вместе с ней. Но Мел молчала. Наверное, у нее шок. Наверное, у меня тоже шок. Наконец с нее слетело оцепенение, и она крепко обняла меня, уткнувшись лицом в плечо.
Боже правый, как же невыносима порой жизнь!
Когда подбежали Джон Скотт и Нина, я все еще обнимал Мел. Джон, не останавливаясь, подошел к телу и перерезал натянутый шарф острым камнем, который принес с собой. Я удивился его подготовленности: откуда он знал, что Томо повесился на дереве? Шарф поддался с треском, и Томо мешком упал на землю. Это, пожалуй, было самое ужасающее зрелище: видеть, как твой друг бесформенной кучей валится оземь. Это напоминало о том, что он перестал быть человеком, теперь он просто тело, кусок сырого мяса, все равно что поросячьи тушки в мясном отделе супермаркета.
Я отпустил Мел и присел рядом с Томо. Я бережно перевернул его на спину и пальцами сомкнул ему веки. Раньше я видел такое лишь в фильмах, и ощущение было не из тех, что хотелось повторить. В следующую секунду меня охватила безумная ярость. Я хотел понять, кто сделал это с Томо, и заставить его поплатиться за это.
Я встал, сжимая кулаки. Мел прикоснулась к моему плечу, но я лишь отмахнулся.
— Кто это сделал? — вскричал я. — Кто это, черт возьми, сделал?!
Никто не ответил, и я понял, что выгляжу нелепо.
Я глубоко вдохнул, отступил на шаг и спокойно произнес, чуть подняв руки:
— Томо не мог себя убить.
— Бен тоже, — тихо ответила Нина.
Я взглянул на нее. Она уверенно глядела мне в глаза. Я хотел было напомнить, что Бен был под действием наркотиков, и в этом разница… Но потом осознал, насколько глупо это прозвучит. Два самоубийства за сутки. Конечно, они связаны. Их смерти неотделимы, как плоть и кости.
— Хорошо, — ответил я.
Нина стояла, прикусив подрагивающую нижнюю губу. Я почувствовал, насколько неуместно прозвучал мой ответ и как он мог задеть Нину. В последний день она была словно сама по себе. Никто не верил в то, в чем она была твердо убеждена — Бен не совершал самоубийства. В один момент это стало очевидным, как и то, что Томо кто-то
