наряд, привлекать к себе всеобщее внимание была у князя столь велика, что он решился на выступление в знаменитом «Аквариуме». И действительно, появился перед публикой в хитоне из голубого тюля, расшитого серебром, в наколке из голубых страусовых перьев – и в фамильных юсуповских бриллиантах. Князя не узнал никто, а вот неповторимые драгоценности показались кое-кому знакомыми. Разразился грандиозный скандал, и, как вздыхает князь Феликс, «карьера кафешантанной певички погибла, не успев начаться». Впрочем, князь не оставил свою привычку переодеваться в женское платье и имел бешеный успех, интригуя гвардейских офицеров в ресторане «Медведь». Жертвой его обаяния иногда являлись и царственные особы, скажем, король Эдуард VII, заметивший в одном из парижских театров «прелестную красотку» и пытавшийся с ней познакомиться. Впрочем, к искусству варьете дальнейшие похождения князя Юсупова уже не имели отношения.
С началом Первой мировой войны многочисленные кабаре, кафешантаны и варьете пришли в упадок. Во-первых, во многих кафе и кабаре запретили продавать спиртное. А какое же варьете без шампанского?!! Трагические мотивы зазвучали в легкомысленных песенках Пьеро-Вертинского, закрылись многие известные увеселительные заведения. Семнадцатый год, казалось, окончательно похоронил грешное искусство варьете, но нэп на какое-то время возродил его, хотя больших достижений не принес. В литературе навсегда останется театр «Варьете», описанный Булгаковым в «Мастере и Маргарите». Помните «Сеанс черной магии с последующим разоблачением»? Одно время варьете в СССР притихло, затаилось… пока не возродилось в послевоенном Таллине. Кто из советских туристов не слышал о варьете в гостинице «Виру»? Даже если не бывал сам, то знакомые рассказывали: там такое!.. А среди таллинцев ходила легенда: единственное в СССР варьете всё время грозились закрыть – пока его не посетила дочь Брежнева Галина, отличавшаяся, как известно, любовью к эстрадному, особенно цирковому, жанру. Представление ей понравилось, и, опять-таки, по легенде, слухи о закрытии варьете стихли.
Постепенно варьете отвоевывало себе право на существование. «Цыганское варьете» в ресторане «Восток», варьете гостиниц «Советская» и «Прибалтийская»… Впрочем, перефразируя известное выражение, скажу: «Кто знает более меня, пусть пишет далее меня». Сейчас варьете свободно чувствует себя в увеселительных заведениях нашего города и сдавать позиции не собирается. Самое современное определение этому жанру дала Лайма Вайкуле: «Варьете – это прежде всего демонстрация оголённых частей тела, своеобразное завлекание танцовщицами особей мужского пола и наоборот». Может быть, известная певица слишком строга к этому весёлому, легкомысленному, но такому притягательному жанру? Или нет?..
Петербург-Ленинград: двор
Чем-то дворы Петербурга, наверно, отличались от московских или саратовских. Может быть, тем, что быстрее превратились из парадного курдонёра в знаменитый двор-колодец. Дворцы и особняки столицы уступали место доходным домам. Постепенно уходили в прошлое дворовые хозяйственные постройки – сараи, каретники, конюшни. Вместо них строили жилые корпуса. И появился тот самый замкнутый четырёхугольник с высоченными стенами, прикрытый сверху кусочком блёклого петербургского неба, который мы называем двором-колодцем. В него выходили чёрные лестницы, окна кухонь, оконца комнат для прислуги. Дворы жили своей жизнью: туда захаживали уличные певцы, шарманка тянула: «Разлука ты, разлука…», вниз летели пятаки, завёрнутые в бумажку. Татарин-старьёвщик кричал: «Халат-халат! Шурум-бурум!», ему вторил лудильщик: «Паять-лудить!». Приезжала водовозка – в белой бочке была невская вода, самая чистая, в зелёной – из Фонтанки или Мойки, погрязнее. Привозили дрова – и дворники укладывали их в аккуратные поленницы или сразу разносили по квартирам, если двор был совсем уж мал.
Войти в замкнутый петербургский двор постороннему было трудно. Дворник (а иногда и не один) бдительно следил за всеми входящими – выходящими. Так что Раскольникову просто повезло, когда «с замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому… Этот дом стоял весь в мелких квартирах и заселён был всякими промышленниками – портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома. Тут служили три или четыре дворника. Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них, и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу».
По ночам запирались чугунные решётчатые ворота, и запоздавший жилец, бывало, долго звонил, прежде чем появлялся заспанный хмурый дворник. Впрочем, несколько монет, сунутых стражу двора, компенсировали ему прерванный сон. Тем более что спозаранку дворник опять был на ногах: подметал двор, а если случался снегопад, расчищал подходы к дому, посыпал тротуар песком во время голо – лёда – словом, был настоящим хозяином двора.
Дети в таких дворах, как правило, не играли. Это уже потом, после революции, появилось понятие «двора» как места детских игр. «Двор» был всё-таки лучше «улицы», хотя иногда его законы оказывались не менее жестокими.
Двор моего детства случился поздно – когда мы переехали на Московский проспект в новый дом. До этого, у бабушки на сумрачной Пушкинской, во дворе играть запрещалось. Да и самой не хотелось – мрачные закоулки, мусорные баки, высоченные стены с редкими окнами, а то и вовсе без них. Так что я бегала с мячиком по улице, и никого это особо не волновало: машины в середине – конце 1950-х годов по Пушкинской проезжали редко. Тогда мне казалось, что все дворы в центре – такие. Но вот поэт Алексей Давыденков, живший неподалеку, на 4-й Советской, описывает свой двор несколько иначе: «Был он довольно просторен и образовывался стенами четырёх домов, но только в два из них можно было войти со двора; третья стена являла собой брандмауэр («без окошек, без дверей»…), четвертая – полубрандмауэр, так как окошки соседнего дома выходили к нам этажа с 4–5-го и выше, а чтобы узнать действительное число его этажей (был он высок), пришлось бы разыскивать соответствующий нашему двор на 3-й Советской».
Алесксей Давыденков
Да, и я, и Алексей жили в центре – но даже психологический микроклимат был в наших домах разный. Может быть, потому, что до революции наш дом был гостиницей «Пале-Рояль», потом – общежитием железной дороги, жильцы часто менялись, и ощущение временности проживания закрепилось в доме. Я, например, знала только соседей по громадной коммунальной квартире. В доме на 4-й Советской, рассказывает Алексей, атмосфера была иной:
«Среди жильцов выходящих во двор домов многие пережили блокаду, и это сплотило их: во время блокады принято было друг друга навещать, чтобы узнать, как человек себя чувствует и вообще – жив ли? Многие двери не запирались, а, когда запирались, соседям передавался запасной ключ. Многие жили издавна, – бабушка моя, например, с дореволюционных времен, так что я
