— Бандиты? — переспросил Куманин.
— Да вскорости, как вы уехали, налетели на хутор, весь дом перевернули, полы повыламывали и ускакали. А мешок я во дворе подобрала.
— А кто такие? Не запомнила?
— В лицо не запомнила, а по разговорам поняла — Серого банда.
— Серый?
— Был тут такой атаман. В лицо его никто не видал, невидимкой его еще прозвали. Сейчас-то о нем и не слыхать.
— Серый?.. — повторил задумчиво Куманин.
— Его люди, точно.
Суббота и Зимин ехали верхом по неширокой, усыпанной толстым слоем хвои, таежной тропе.
— Далеко еще?
— Да не то чтобы… — засмеялся Суббота. — Только как у Гоголя Николая Васильевича сказано — семь лет скачи — не доскачешь.
— В прошлом году у Курума твои люди засаду на меня устроили?
— Нешто я господь бог, чтоб про людей «мои» говорить. Люди, они, Кирилл Петрович, все божьи… — засмеялся Суббота и добавил: — Промашка вышла. Чужие руки, не своя голова… Упустили…
Они снова замолчали. В лесной тишине слышался только мягкий, приглушенный хвоей шаг лошадей.
— Нравишься ты мне, Кирилл Петрович. Не стану врать, нравишься, — прервал молчание Суббота. — Другой бы подумал: заманит в сети Суббота, да и обманет: силой секрет выведает. А ты понял: не обманет.
— Нет тебе смысла меня обманывать.
— Умен ты, Кирилл Петрович.
Суббота остановил коня. На тропе, расставив ноги, стоял Прошка, плечистый детина с дурашливой ухмылкой на широком лице. Суббота спрыгнул с коня и передал ему поводья.
— Слезай, Кирилл Петрович, дальше пешим идти придется.
Зимин слез с лошади, парень принял поводья и ухмыльнулся, нагло глядя Зимину в глаза. Суббота почесал бородку.
— Ты уж извини, офицер, а осторожности ради глаза тебе на время завязать придется. — И он кивнул парню: — Прошка, давай!
Зимин брезгливо поморщился.
Парень все с той же раздражающей Зимина ухмылкой подошел к нему и завязал глаза черным, в белую крапинку платком, туго стянув узел на затылке.
Воскресные базары в Балабинске, еще пару лет назад захудалые и малолюдные, снова обрели свою шумную и в чем-то праздничную атмосферу. Здесь, как «в мирное время», окрестный люд мог купить и продать все, что нужно хозяйственному мужику, охотнику, городскому жителю. За деревянными рядами, где продавалась разная снедь, в загоне, отделенном невысоким забором, торговали коровами, козами, домашней птицей, лошадьми. А дальше, на зеленом лугу, располагался детский рай — торговали с лотка нехитрыми базарными сладостями; из-за пестрой ширмы высовывался и выкрикивал что-то неразборчивое Петрушка в красном колпаке с бубенчиками, избивая палкой белого генерала.
Федякин и два милиционера, те, что накануне упустили Зимина, шли по базару, разглядывая телеги приезжих.
Шедший впереди милиционер остановился возле одной из телег с задранными оглоблями, у которой распряженная лошадь жевала сено.
— Не, — покачал головой второй милиционер. — У той рессоры зеленые были. Да и полок пошире.
Внезапно все, и продавцы и покупатели, как по команде подняли головы. Над базаром летел аэроплан. Он летел невысоко, и легко можно было разглядеть летчика в шлеме и очках, с размаху бросившего вниз пачку листовок. Листовки рассыпались в воздухе и еще не успели упасть на землю, как мальчишки, да и не только мальчишки, бросились их ловить. На серой оберточной бумаге крупными квадратными буквами было написано:
«Вступайте в Общество друзей воздушного флота».
Федякин повертел в руках листовку и, увидев рядом завистливые детские глазенки, сунул ее какому-то пацану.
Мимо него, ведя за поводья двух лошадей, прошел долговязый официант из «Парадиза».
Встретившись глазами с Федякиным, он слегка смутился и, наскоро кивнув, прошел мимо.
— Зуев! — окликнул его Федякин.
— Ну! — обернулся официант.
— Ты что, извозом решил заняться? На что тебе лошади?
— Да я не себе… Приятелю… — ответил официант неуверенно, приподняв картуз, и пошел дальше.
Федякин подозрительно поглядел ему вслед и снова занялся поисками телеги, на которой похитили Зимина.
Управление строительства узкоколейной железной дороги Балабинск — Красная падь помещалась в старом купеческом особняке, сложенном из черных от времени внушительной толщины бревен. У крыльца, украшенного хитроумной резьбой, стояло человек двадцать — по виду не городских, кто в сапогах, кто в лаптях, кто с сундучком, а кто и с туго набитым сидором. У многих в руках и за плечами пилы и топоры в чехлах — легко узнать людей, не впервые отправляющихся «на заработки».
Здесь же покуривал, ожидая выхода начальства, и Алексей Куманин, отличавшийся своей, хотя и не бросавшейся в глаза, но все же городской внешностью — фанерный чемоданчик, кожаная фуражка, прорезиненный плащ-макинтош. Он стоял, прислушивался к разговору, который вели несколько человек, сидевших на бревнах. Все они с интересом слушали Харитона, свесившего ноги с запряженной телеги. Лошадь с мешком на морде лениво хрупала овес.
Куманин сразу узнал Харитона и потому слушал его разглагольствования с особым интересом.
— Дарью эту и при жизни в глаза никто не видел, какая она есть. Потому как умела разные обличья принимать. То казачкой прикинется, то китайцем-хунхузом, а то и вовсе нечеловеческий вид примет, — рассказывал Харитон.
— Это как же так — нечеловеческий? — спросил худощавый мужичонка с реденькой, будто выщипанной, бородкой.
— А так вот: хошь тебе в лису превратится, хошь пнем прикинется. Потому как не баба крещеная, а сила нечистая. Проще сказать, ведьма, — рассказчик на всякий случай перекрестился.
— Ладно врать-то, — засмеялся невысокий веснушчатый паренек в длинной не по росту косоворотке.
— Ты, Кешка, не смейся. Потому, хоть и говорят, будто она померла, да это одна видимость. Она и сейчас Ардыбаш стережет, только обличье поменяла — татарином прикинулась. И места, где золото ее лежит, заклятью предала. Кто ногой туда ступнет — или в болоте утопнет, или от голоду изойдет, а то и вовсе ума решится. Из Питера люди добрались до ее золота — все, как один, погибли.
— Ужели все? — удивился худощавый мужичонка.
— Все! — решительно заявил Харитон. — И дорогу эту не к добру через Ардыбаш тянут. Не допустит Дарья до Ардыбаша…
— Будет пугать-то! — уже без смеха оборвал его Кешка. — Сказываешь сказку, а выходит агитация. Народу глупостями мозги забиваешь, против строительства агитируешь!
Он поднялся с бревен и направился к крыльцу.
