запугать, ни подкупить, ни обмануть, врагам только и остаётся, что надругаться и убить, облить грязью и оклеветать. Они не могут не стремиться обесчестить достойнейших.
-- Орех, я давно хотел спросить тебя... почему меня всё-таки назначили сразу Главным Оценщиком, когда были более опытные и достойные. Почему не назначили тебя, например?
-- Потому что я им уже был. Да пришлось в простые оценщики переходить во избежание худшего.
-- Не понимаю...
-- Да писатели наши народ нервный. Не нравится им, когда Главным Оценщиком выступает человек твердокаменных убеждений, да ещё и лояльный Инти. Им уж лучше подлеца Жёлтого Листа терпеть... Хотя и тот их достал.
-- Не пойму, за что они так на тебя обиделись? Ведь твои оценки были всегда обоснованы.
-- Ну, они так не считают. Если произведение вредное, я не пропускал его в печать, сколь бы талантливо оно не было написано. А они считают, что таланту можно всё, и вечно норовят написать чего-нибудь такое... А теперь "звери убивают людей", как они боялись...
-- Не понимаю, о чём ты...
-- Да есть у нас один писатель. Он как-то повесть написал, про монахов, которые бегают по улицам и устраивают погромы, убивая всех умных и образованных...
-- Это он про инквизицию? Но ведь она...
-- Действует по-другому? Да! Но на самом деле, это было вообще не про монахов...
-- А про кого же? -- спросил бывший монах, окончательно сбитый с толку.
-- Про нашу службу безопасности. Глава этих монахов -- это, для понимающих, якобы Инти. Он, мол, всех умных и образованных якобы в порошок стереть собрался.
-- Но ведь Инти... Разве он против науки и учёных? Я, правда, с ним очень близко не общался, но знал от Горного Ветра, что отец него очень образованный и начитанный... Я не понимаю.
Говоря это, Золотой Подсолнух почти физически ощущал на языке горечь... Трудно было поверить и принять, что ни Инти, ни Горного Ветра больше нет в живых.
-- Да нечего тут понимать. Тут нет логики. Просто среди наших амаута принято верить в некоторые вещи, не имеющие отношения к реальности. Если ты веришь в бессмысленную злобность нашей Службы или в тиранов, которые способны убивать людей просто так, то ты свой, а не веришь, как не верил я или Радуга -- то ты чужой. И плевать на твои достоинства. Знаешь, тут только лекаря, которые безумцами занимаются, помочь могут. Как оценщик, я старался, чтобы они из своего творческого гадючника свои глупости на свет не выносили. Ну и стал для них врагом, потребовали они сменить Главного Оценщика. И назначили Жёлтого Листа. А против него они так организованно не бунтовали, хотя и считали подлецом. Знаешь, что меня больше всего мучает -- что раз случилось то, что случилось, то значит, недоглядели мы где-то, ошиблись... И теперь такие жертвы -- одни мертвы, другие искалечены... Но будем бороться... Нельзя нам раскисать, нельзя... -- и в отчаянии Золотистый Орех закрыл глаза ладонью...
-- Теперь понял, -- сказал Золотой Подсолнух, -- писатели несут ответственность за то, что Инти и его людям многие не доверяли, не доносили об опасных вещах, они не справились, и теперь всё рухнуло?
-- Да. Я не знаю, почему так. Могу лишь гадать. Многим наша этика кажется слишком сложной. Им хочется чего попроще -- что жалеть всегда хорошо, а убивать якобы всегда плохо, укрывать гонимого всегда хорошо, а доносить на него всегда бесчестно... И им были неприятны те, кто напоминал: иногда приходится воевать, и убивать, и идти на обман ради победы над врагом. Хотя иные жалостливые гуманисты будут радоваться, когда меня на виселицу поволокут. Да и твоего друга едва ли пожалеют, учитывая, чей он сын...
-- Послушай, если ты знал столько врагов, то почему ты не стремился их арестовать?
-- Потому что нельзя арестовывать за одно только отношение, мысли, настроения, чтобы там о нас ни говорили. Иначе неизбежно будут страдать невинные, а, страдая -- озлобляться.
Вышел лекарь и заговорил тихо:
-- Вот что я вам скажу: некоторый шанс у него есть, похоже, что позвоночник только надломан, но не переломан до конца. Но вот что меня пугает -- как бы он с собой не покончил... ведь он боится для вас балластом быть. Пока ему надо продолжать лежать привязанным, но лучше буду каждые два-три дня стараться заглядывать. По ночам, наверное, а теперь мне пора.
-- Может, тебя проводить? -- спросил Золотистый Орех.
-- Не стоит. Ты меня не защитишь в случае чего, для тебя это только лишний риск. Да и вообще тебе лучше отоспаться.
-- Ты думаешь, я засну?
-- Заснёте. Вы смертельно устали. У вас у обоих глаза красные. Главное, придумайте, чем его от мыслей о смерти отвлечь, чем занять. Руками ему двигать можно, есть-пить тоже. Но это завтра, а сейчас ложитесь. Чего сидеть без толку, всё равно ничего не придумаете от усталости.
Совету лекаря они последовали. Бывший монах долго ворочался на новом месте, то прислушиваясь к сонному дыханию своих друзей, то мысленно прокручивая воспоминания нынешнего дня. Диспут, захват, бегство, искалеченный Жук, смерть Шерстяной Накидки, искалеченный Золотое Перо... Когда погибает один дорогой и близкий человек, горе охватывает всю душу, но когда столько... Горе видимо, слишком велико, чтобы его осознать. Также мелькнула мысль, что искалеченным даже хуже, чем убитым. Мёртвые мертвы, они уже отмучились. А как теперь будет жить Золотое Перо? Хотя быть звездочётом можно и без ног, если тебя будут носить к телескопу в паланкине. И книги доступны, и юпана. Завтра он об этом поговорит... Не хотелось думать, что и звездочётов в ближайшее время не будет.
А тем временем в Зале Совещаний пировали победители. Их было всего трое: Дэниэл, Розенхилл и Жёлтый Лист.
Дэниэл, наливая себе в бокал вино, сказал:
-- Я думаю, теперь ты, Розенхилл, сумеешь произнести такую подходящую к случаю речь!
-- Прекрасней и страшней не помню дня... -- начал Розенхилл, встав в позу. Однако Дэниэл, узнав цитату из "Макбета", тут же поправил компаньона:
-- Ну-ну, зачем так двусмысленно! Или ты думаешь, что нас одолеет какой-нибудь... кого женщина не рожала? Так здесь так не умеют.
-- Простите, друзья, я вас не понял, -- сказал Жёлтый Лист.
-- Это цитата из пьесы. Её герой стал королём, да вот только ему предсказали, что его не может убить рождённый женщиной. А убил человек, появившийся на свет
