Хакстхаузену с трудом удалось ее успокоить, графиня дрожала от гнева и обиды, из глаз ее текли слезы.
– О! Несколько месяцев тому назад, – сказала она, – он не посмел бы так меня оскорбить.
Поступок Левендаля окончательно убедил графиню, что час ее пробил. Анна слышала о Марыне Денгоф, ее и всю их семью знали здесь по каким-то нашумевшим в свете приключениям.
– Письма короля, – пожаловалась Хакстхаузену Анна, – стали совсем другими. Вы слышали о Денгоф?
– О ней говорят, – ответил Хакстхаузен.
– В какое болото его затянули, – промолвила графиня грустно и замолчала.
В Дрезден вернулся Флемминг. Король поручил ему исподволь избавиться от Анны Козель, но сделать это как можно деликатней.
Приезд Флемминга вначале испугал графиню, однако через несколько дней, убедившись, что он настроен вполне миролюбиво и избегает поводов для новых столкновений, она немного успокоилась.
Королю хотелось, чтобы графиня покинула волшебный дворец четырех времен года, но если можно, добровольно, без принуждения. Эта печальная и трудная миссия была возложена на кроткого Хакстхаузена, и он выполнил ее, сохраняя глубочайшее уважение и симпатию к графине. К его великому удивлению, Анна сказала:
– Король подарил мне этот дворец, в его воле и отнять подарок. Место это слишком напоминает лучшие времена, и мне тяжело было бы оставаться здесь. Я охотно покину его.
Тут же было отдано распоряжение, уложили вещи, наняли дом на Морицштрассе, и через несколько дней графиня переехала на новую квартиру. Сюда уж и вовсе никто не заглядывал, баловни счастья и искатели милости покинули ее. Недруги обрадовались изгнанию графини из рая. Это, без сомнения, был разрыв. Но Козель, считая себя женой короля, все еще верила в него. Еще в 1705 году, в пору своей страстной влюбленности в Анну, Август подарил ей прелестную деревеньку Пильниц на берегу Эльбы. У графини был там загородный дом с садом у самой реки, и летом, спасаясь от жары, она иногда уезжала туда на несколько дней. Место было великолепное: густой лес окружал поместье, горы прикрывали его с севера, внизу, у самого дома, текла Эльба, а посреди реки густо поросший кустарником остров, как зеленая клумба, как корзина, полная цветов, отражался в воде. Всего несколько часов отделяли Пильниц от Дрездена, но место это было уединенное.
Требования короля становились все жестче, он написал Флеммингу, что хочет показать госпоже Денгоф Дрезден и все его великолепие и не желал бы, зная строптивый нрав графини Козель, чтобы они встретились там с ней. Надо уговорить графиню уехать из Дрездена и поселиться в Пильниц.
Такие переговоры поручались обычно Хакстхаузену, Флемминг, чтобы избежать столкновений, сам за них не брался. Генерал пригласил друга графини и показал ему письмо с изъявлением королевской воли.
– Сделайте одолжение, – с отменной учтивостью обратился к нему Флемминг, – помогите мне. Король хочет приехать в Дрезден, но не может этого сделать, пока графиня Козель здесь. Госпожа Денгоф ни за что не соглашается ехать с ним, она боится за свою жизнь. Да и сам король, – графиня столько раз угрожала ему пистолетом, – был бы не прочь, чтобы она уехала отсюда. Вы же знаете, король не любит встречаться с теми, кого он обидел или оскорбил. Графиня считает меня своим врагом, хотя это и не так, – продолжал Флемминг, – верно, я как-то рассердился на нее, но давно забыл об этом. В ее теперешнем положении мне не хотелось бы огорчать ее и доводить до крайности. Пойдите к ней, уговорите, пусть добровольно оставит Дрезден, не то придется послать ей приказ короля, а это вконец ее расстроит.
Хакстхаузен, выслушав приторные излияния Флемминга, направился к Козель.
Графиня была в довольно хорошем расположении духа, Хакстхаузен начал в шутливом тоне:
– Знаете ли, графиня, я не перестаю удивляться дурному вкусу короля, а ведь всегда считалось, что у него вкус тонкий. Госпожу Денгоф я не знаю, но, судя по слухам, которые доходят до нас, король скоро опомнится. Порой после белого хлеба хочется черствого черного; съешь кусок, другой, и снова тебя к белому тянет. Не сомневаюсь, графиня, вы скоро обретете прежнее положение, не надо только раздражать короля и отвращать его от себя.
Анна догадалась, что Хакстхаузен явился с новым поручением.
– Вы опять пришли с приправленным лестью королевским приказом?
Хакстхаузен грустно посмотрел на Анну и утвердительно кивнул головой.
– Что ж, говорите.
– Я был у Флемминга, – начал Хакстхаузен, – и он показал мне приказ короля. Король требует, чтобы вы на время его с госпожой Денгоф пребывания в Дрездене удалились в Пильниц. Мне думается, что и для вас так лучше, чем видеть…
Анна опустила голову. На глаза ее навернулись слезы.
– О! Как тяжело! Как тяжело! – промолвила она тихо. – Я знаю, вы друг мне и желаете мне добра, знаю, в словах ваших нет коварства, которым здесь полно все вокруг, но как мне трудно пойти на это…
Анна стала ходить по гостиной, приложив к глазам платок. Она не вспылила, не взорвалась гневом, как обычно, а только заплакала, но, не желая, наверно, чтобы кто-то видел ее слезы, тут же отерла их.
– Вы читали приказ? Не их ли это выдумка?
– Даю слово, что читал.
Лицо ее залила краска гнева.
– Они не знают меня! – вскричала Анна. – Раздражают, пока не доведут до бешенства, до страшной, беспощадной мести. Известно ли им, на что я способна в гневе? Неужели они думают, что я пощажу их или его, человека, который считает, что корона дает ему право глумиться над чувствами и помыкать людьми?
Хакстхаузен слушал молча.
– И все это, – продолжала графиня, – я должна терпеть из-за какой-то Денгоф, не достанет пальцев, чтобы перечесть ее любовников, да она и не делает из этого тайны! Что говорить, достойная любовница для короля. Только чтобы унизить его и опозорить, можно было подсунуть ему такую женщину. О! Эти люди! Эти люди!
И Анна опять залилась слезами.
– Кто мог этого ожидать? Как мне было не верить ему, – сокрушалась она, рыдая, – он присягнул мне, был со мной так нежен, сердце его принадлежало мне, он жертвовал для меня самым дорогим, не задумываясь, признал перед всем светом. Столько лет счастья, спокойной жизни усыпили мое сердце, я была уверена в своем будущем. Три колыбели связали нас, он любил детей, дал им свое имя, он не стыдился своего чувства. А в чем он может меня упрекнуть? Я любила его, была верна ему, ни разу ни на кого не взглянула, сердце ни разу у меня не дрогнуло. Жизнь, привычки – все я приноровила к его желаниям, служила ему, как рабыня. А теперь, теперь, после стольких лет жизни с ним, я должна потерять его, остаться в одиночестве, беззащитной сиротой, без единого слова на прощание, без сочувствия, без сожаления. О, у этого человека нет сердца. Сердца, – рассмеялась она, – у него никогда его не было; любимец фортуны, – все служит ему для развлечения, – он играет людьми, чувствами, всем, что для других свято, а для него только прихоть и забава. Кто может похвалиться, что знает этого человека? Добрый, как ангел, он может быть холодным и безжалостным, как дьявол, поцелуй его таит ненависть, улыбка – месть, из уст его льются сладкие слова, чтобы усыпить очередную жертву. Весь мир для того лишь существует, чтобы ему было на что опереться, отдыхая, а если ему нужен покой, он готов изничтожить все живое вокруг, лишь бы никто не путался у него под ногами!
