сердцу» (Vincenne’s Gasette).
Во Франции многие воображают, будто резкость прессы зависит у нас от неустойчивости социального строя, от наших политических страстей и от обусловленного всем этим общего недовольства. Поэтому они постоянно ожидают такого времени, когда общество опять установится в спокойном положении, а вследствие того и печать сделается спокойной. Что касается меня, то я охотно бы объяснил вышеуказанными причинами то чрезвычайное влияние, которое она имеет на нас, но я не думаю, чтобы эти причины сильно влияли на способ ее выражения. Мне кажется, что периодическая печать имеет собственные стремления и страсти, независимо от тех условий, среди которых она действует. То, что происходит в Америке, окончательно убеждает меня в этом.
В настоящее время Америка, наверное, изо всех стран наименее заключает в своих недрах зародышей революции. Однако же в Америке печать имеет те же разрушительные склонности, как и во Франции, и ту же резкость, не имея таких же поводов для раздражения. В Америке, как и во Франции, она составляет ту необыкновенную силу, столь странно перемешанную с добром и злом, без которой свобода не могла бы существовать и при которой порядок едва может держаться.
В Соединенных Штатах у печати гораздо меньше влияния, чем у нас. Однако в этой стране судебное преследование, направленное против нее, случается всего реже. Причина этого проста: признав догмат верховной власти народа, американцы искренно применили его к себе. Они не имели в виду из элементов, ежедневно меняющихся, создать конституции, которые существовали бы вечно. Значит, нападать на законы не преступно, лишь бы только не желали избавиться от них посредством насилия.
Кроме того, они полагают, что суды бессильны для обуздания печати и слово человеческое столь гибко, что всегда ускользает от судебного анализа, вследствие чего подобные проступки уходят, так сказать, из-под руки, пытающейся их поймать. Они думают, что для серьезного действия на печать следовало бы найти такой суд, который не только был бы предан существующему порядку, но и мог бы стать выше общественного мнения, который бы судил, не допуская гласности, произносил бы свои приговоры, не мотивируя их, и наказывал бы еще более за намерение, чем за слова. Но тот, кто имел бы возможность создать и сохранить подобный суд, напрасно терял бы время на преследование свободы печати, поскольку он был бы господином самого общества и мог бы одновременно избавиться от писателей, как и от писаний. Стало быть, в вопросе о печати в самом деле нет середины между порабощением и разнузданностью. Чтобы получить неоценимые блага, которые обеспечивает свобода печати, надо уметь переносить производимое ею неизбежное зло. Желать получить одно, избежав другого, значит предаваться одному из тех обманов воображения, которыми обычно убаюкивают себя больные нации, когда утомленные борьбой и истощенные от усилий, они ищут средства соединить вместе на одной почве враждебные мнения и противоречивые принципы.
Слабость периодической печати в Америке обусловлена многими причинами, из которых главнейшие суть следующие.
Свобода писать, как и все другие, тем страшнее, чем она новее. Народ, никогда не слышавший, чтобы перед ним рассуждали о государственных делах, верит первому встречному оратору. У англо-американцев эта свобода так же стара, как и основание колоний; притом печать, столь способная зажигать человеческие страсти, не может, однако, сама создавать их. Между тем в Америке политическая жизнь деятельна, разнообразна, даже беспокойна, но она редко подвержена сильным страстям; такие страсти редко возникают в том случае, когда не затронуты материальные интересы, а последние находятся в Соединенных Штатах в цветущем положении. Чтобы судить о различии, существующем в этом отношении между нами и англо-американцами, мне будет достаточно бросить взгляд на газеты обоих народов. Во Франции торговые объявления занимают совсем немного места, даже новости немногочисленны; существенный отдел газеты тот, где находятся рассуждения о политике. В Америке вы видите, что три четверти огромной газеты, которую держите перед собой, наполнены объявлениями; остальная часть бывает чаще всего занята политическими новостями или просто анекдотами. Изредка только в каком-нибудь забытом уголке можно встретить одно из тех жгучих прений, которые у нас составляют ежедневную пищу читателей.
Результат действия всякой силы увеличивается по мере сосредоточения направления этого действия. Это общий закон природы, существование которого доказывается наблюдением и который, по инстинкту еще более верному, всегда был известен всем, даже самым мелким деспотам.
Во Франции пресса соединяет в себе два различных вида централизации.
Почти вся ее сила сосредоточена в одном месте и, так сказать, в одних руках, потому что органы ее немногочисленны.
Организованная таким образом посреди населения, склонного к скептицизму, власть прессы должна быть почти беспредельна. Это такой неприятель, с кем правительство может заключать более или менее продолжительные перемирия, но с которым долго жить лицом к лицу для него очень трудно.
Ни тот ни другой из упомянутых сейчас видов централизации не существует в Америке.
В Соединенных Штатах нет столицы: просвещение, как и власть, рассеяны по всем частям этой обширной страны, поэтому лучи человеческого разума, вместо того, чтобы исходить из одного общего центра, перекрещиваются там по всем направлениям. Американцы не поместили нигде в одном месте общего заведывания ни мыслью, ни делами.
Это обусловлено местными обстоятельствами, не зависящими от людей; но вот что происходит от законов.
В Соединенных Штатах не существует разрешительных свидетельств для типографий, ни штемпельного налога и регистрации для газет, наконец не известны и правила о залогах.
Из этого следует, что издание там газеты – предприятие простое и легкое; немногих подписчиков достаточно для того, чтобы журналист покрыл свои расходы, поэтому число периодических или полупериодических изданий в Соединенных Штатах велико. Наиболее образованные американцы приписывают слабость значения прессы этой необычайной разбросанности ее сил. В Соединенных Штатах признается за аксиому политической науки, что единственный способ нейтрализовать действие газет состоит в том, чтобы увеличить их количество. Я не могу представить, чтобы столь очевидная истина до сих пор не стала у нас более общеизвестной. Я понимаю, что те, кто хочет посредством печати делать революции, стараются, чтобы пресса имела лишь несколько могущественных органов. Но что официальные защитники установленного порядка и естественные охранители существующих законов рассчитывают ослабить действие печати посредством ее концентрации, этого я решительно не могу понять. Мне кажется, что европейские правительства действуют по отношению к печати таким же образом, как поступали когда-то рыцари со своими противниками: видя на собственном опыте, что централизация – сильное оружие, они хотят дать его в руки врага, без сомнения, для того, чтобы, защищаясь против него, заслужить больше славы.
В Соединенных Штатах нет почти ни одного
