Читаем без скачивания Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

еще в ноябре». – «Ты умеешь вызывать реанимацию?» – «Это пока не нужно, – сказала она. – Он сам уходит куда-то туда. Потом иногда приходит. У нас с ним чисто платонически, ты не обижайся». – «А?..» – «Да и четыреста долларов не лишние, это для меня деньги, сам понимаешь».

Вот такой разговор. В следующий раз Тыквин сам позвонил мне ближе к концу апреля из Казани. «Я в Казани, – деловито и четко сообщил он, как будто вел летучку в тресте, я такое видел где-то в кино при социализме. – Я уже в самолете, тут полтора часа лета, в три буду во Внукове. Ночью умер кот. Надо его похоронить. Мы за тобой заедем». – «Как умер, болел, что ли?» – хотел я спросить, но его телефон был уже вне доступа. Они с Дюймовочкой заехали за мной часа через три. Кот был у Коли в багажнике, у себя в сумке, как объяснил Тыквин. День был жаркий, его плащ с подкладкой в шотландскую клетку, под которым я пытался уснуть девятого октября прошлого года, валялся на полке над багажником и сумкой с котом, Тыквин был в синем костюме с иголочки и в желтом галстуке – прямо как прилетел из Казани. Ни тени усталости или болезни на лице. «Куда мы его везем?» – «Как куда? На станцию Ель». Дюймовочка молчала, забившись в угол салона, янтарные ее глаза стали совсем красными, как у кролика, носик сморщился.

На станции Ель все было, конечно, уже совершенно не так, там все было давным-давно приватизировано и перегорожено. Охранник у шлагбаума был столь же равнодушен к чужому горю, сколь прекрасен и убедителен был Тыквин, который врал, что он покупает здесь дом и хочет его осмотреть. Адрес? Он запнулся. «Трудовая, семь!» – сообразил я. Я почему-то помнил цифру на заборе их прежней дачи. Охранник сменил гнев на милость и разрешил, оставив машину, пройти посмотреть пешком. Забрать кота, труп которого был бы виден через сетку в сумке, а тем более лопату из багажника у него на глазах мы бы все равно не смогли. Дюймовочка осталась сидеть в углу салона, Коля включил кондиционер, чтобы ей не было жарко и кот не завонял, а мы с Тыквиным пошли. Вместо штакетника везде были металлические заборы в три человеческих роста, и никто уже не вспомнит, что дым прошлогодних листьев пахнет тут лыжной мазью, и это все было бесполезно.

Мы поехали на речку, в объезд, где еще не было приватизировано, там Дюймовочка все же вышла из машины и села почти там же, где всегда. Ивы там были точно те же, только, боюсь, уже совсем не теми были мы сами. А может быть, это все-таки были мы, вот тут я что-то никак не могу разобрать. Но ивы были те же, и та же самая река, и, кроме них, над ними, вероятно, было еще что-то, что это как-то стаскивало в кучу и не давало разлететься в пыль. Водитель Коля достал из багажника лопату и воткнул в землю. Трава еще даже не начала подниматься, только желтые цветочки мать-и-мачехи уже раскрылись от тепла тут и там. «Не надо, – сказал Тыквин, – давай уж я сам». Он снял пиджак, и желтый галстук у него сбился набок. Копал он деловито, но неумело, прикладывая слишком много силы, и в тишине над речкой, уже вернувшейся в свое русло после невеликого разлива, лопата, втыкаемая в песок на полный штык, производила отрывистый звук: «Тынц! Тынц!» Я все думал, как бы спросить его про антикварный бизнес, мне это, в самом деле, было почему-то страшно важно, но я не решался при Дюймовочке. Наконец он сказал, что все готово («Тынц!»), и вытер пот с лица подолом рубахи. Земля на берегу была мягкая, уже теплая, а ямка вовсе не должна была быть очень большой. Мы вытряхнули кота из сумки – дохлый он был еще тяжелее, чем живой, и, стараясь не глядеть, спихнули в яму. Засыпали землей, больше ничего решили не делать, не крест же ставить из прутьев. Толстый сел рядом с Дюймовочкой на бревнышко, обнял ее за плечи и заплакал. Водитель Коля, привычный абсолютно ко всему, с непроницаемым лицом глядел в даль берегов, а в дали берегов все уже было застроено каким-то чудовищным ампиром.

Тыквин был мало того что трезвый, но вскочил и сказал, что ему надо заехать домой переодеться, потому что рубаха вся уже никуда, а вечером у него еще переговоры. Я извинился и сказал, что мне удобнее будет вернуться на электричке. Мне вздумалось выпить пива на станции, но только одному. Я сказал: «Увидимся теперь в октябре, приеду спасать, как обычно». В наше время застать пиво вечером на станции Ель считалось бы небывалой удачей, теперь его было море, но вкус уже какой-то не тот, хоть перепробуй все шестьдесят сортов. Смена, так сказать. То есть были одни, потом пришли другие, потом третьи. Одна только смена все время, больше ничего. В середине нечто.

Седьмого октября весь вечер я ждал звонка Коли, телефона его у меня не было, всегда он звонил сам, но, так и не дождавшись, в одиннадцать я позвонил Дюймовочке. «А ты не знал? – сказала она. – Он же разбился на машине еще в августе». Я сказал, что как раз в августе был в отпуске в Венгрии, наверное, поэтому эта новость прошла мимо меня. А как же он разбился? Да вылетел на скорости за ограждение на трассе, и все. Сам был за рулем, Коля тут ни при чем. Я обиделся, что меня не нашли и не пригласили на похороны, вряд ли я смог бы доехать из Венгрии, но все же. На похороны кота позвали, а на его самого – нет. Ведь я был его другом, может быть даже единственным настоящим. «Да брось ты, это было совсем не интересно, – сказала она. – Я и сама не хотела, пошла, потому что там были люди, которые могут замолвить слово за Сережку. Они там так много и хорошо говорили про Тыквина, какой он внес вклад в укрепление государства… Мне легко было попросить за Сережку, он же тоже Тыквин. Они обещали…»

Сегодня девятое октября, я допил уже почти всю бутылку, купленную накануне для Толстого. Пальцы уже плохо попадают по клавишам. Заткну, как в тот раз, бумажкой и съезжу, пожалуй, на электричке, погода как тогда, почти что летняя.

Ситцевый ангел

Рассказ

Я просто отдал стюардессе две штуки, и она пересадила меня в салон бизнес-класса, но не у окна, потому что