Читаем без скачивания Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

то место было уже занято, и я даже расстроился. Нет, не из-за денег, а так: во-первых, в том салоне у меня было место возле окна, а во-вторых – что вообще выпендривался? Я, когда выпью, становлюсь довольно наглым, хотя я и так довольно наглый, и рожа у меня подходящая для бизнес-класса в этом смысле, даром что сейчас она расцарапанная.

Тут и их подвезли, в смысле настоящий бизнес-класс, но тупых, каких-то начальников, видно только что отдохнувших в санаториях, и мимо меня к окну пролезла тетка, накрашенная и разодетая, как будто в цирк с внуком. Я бы преувеличил, если бы сказал, что она годилась мне в матери, она была примерно в возрасте второй жены моего отца, так что я, в общем, почти и не преувеличиваю, а главное, она была на нее чем-то похожа – не внешне, внешне та все-таки получше, а внутренним каким-то отношением к миру и ко всему, что есть вокруг. Когда самолет взмыл и стал делать круг, уходя от гор, она повернулась от окна и спросила, успев оглядеть меня всего с запоздалой подозрительностью:

– Вы не знаете, что это такое? Вон там, зеленые пятна?

Еще бы мне не знать. Хотя она уже жалела, что связалась со мной.

– Еще бы мне не знать! – сказал я. – Мы сами так делали, когда учились в восьмом классе. Когда жжешь в конце лета сухую траву, главное, чтобы она где-нибудь там потухла сама собой, а то может получиться настоящий пожар. Зато на этом месте до зимы успевает вырасти новая зеленая трава.

– Ах да, – сказала она, отворачиваясь. – Я поняла, спасибо.

– Да нет, ничего вы не поняли, – сказал я. – Это же глупо. Зима впереди, для чего эта трава вылезла, что с ней теперь будет?

Мне самому стало грустно от этой мысли и захотелось еще выпить, но эта, годящаяся мне в мачехи, теперь делала вид, что меня здесь нет, в этом самолете, стремительно набирающем высоту. Я спросил ее в спину:

– Вы помните такую песню? «Но если есть в кармане пачка – сигарет, – значит, все не так уж плохо – на сегодняшний – день. – И билет на самолет – с серебристым крылом, – что, взлетая, – оставляет – земле – лишь тень…»

В конце я уже пел ей практически в ухо под вечным перманентом не первой по счету ее второй молодости, и она сказала, развернувшись боком:

– Послушайте, от вас перегаром разит, а всего только девять утра. И лицо у вас все расцарапано…

Мне почему-то захотелось ей объяснить, кто я такой, потому что очень уж был у нее гордый вид. А чем она там занималась между процедурами и питьем нарзана в санатории – думаешь, я не догадываюсь? Не так трудно, между прочим, догадаться, тут все занимаются одним и тем же, и это даже однообразно, и не отворачивайся ты от меня так.

– Двадцать лет назад, за год до гибели, в восемьдесят девятом, – сказал я, – в этом городе гастролировал Виктор Цой – вы знаете, кто это, я надеюсь? У него как раз тогда запил ударник, а я немного умел стучать, вот я сел за барабаны и – тра-та-та!.. Никто и не заметил, и Цой мне потом налил, как жаль, что он через год разбился. Но дело совсем не в этом, а в том, что мы с одним парнем, Рюхой, он был тут секретарем горкома комсомола, продали триста левых билетов на этот концерт, и нас взяли за жо… О, молчу, вижу, что вы этого не любите… Рюха сразу отскочил, а меня посадили в тюрягу, но мой отец, который работал в очень серьезной организации, вытащил меня уже через неделю в Москву, и с тех пор я был в этом городе только один раз, не считая вот этого. Понимаете? Он спас меня от тюряги, но в обмен на это я должен был изменить всю свою жизнь и стать тем, чем я и стал.

Соседка обернулась и смотрела на меня с таким испугом и неприязнью, что я понял: сейчас она пожалуется стюардессе, и мне не нальют.

– Вы объяснили мне про траву, но это не значит, что мне интересно с вами разговаривать всю дорогу до Москвы. Мне совершенно неинтересно, кем вы были и кто вы такой. Оставьте меня, молодой человек.

Да я уже не был к тому времени молодым человеком. Я пожалел, что бросил пистолет в кусты перед самым аэропортом, чтобы пройти через спецконтроль, да он мне вроде был уже и не нужен, а то бы я сейчас сунул его ей в складки жира – вот бы она завизжала, блядь великовозрастная!..

Но продолжать я не стал, потому что мы набрали высоту и стюардесса уже заезжала в салон бизнес-класса с тележкой с коньяком, и я протянул руку, чтобы взять два, за себя и за соседку:

– Вы же не пьете с утра? Не возражаете, если я выпью ваш тоже?..

Накануне я проснулся тоже некрасиво. На столе в гостиной, куда часов в восемь я выполз попить, валялись объедки хлеба, косточки от абрикосов с мякотью и побуревшие огрызки яблок. Жужжала там осенняя громадная муха, а на полу стояли винные бутылки, одна из них недопитая. Брюхов хитрый, у него свой постоянный трехкомнатный люкс в санатории, где он теперь часто живет, но все-таки пить он их притащил ко мне. Сначала был еще здешний юрист Николай Петрович, и мы отмечали решающую победу в областном арбитражном суде, но юрист так целеустремленно напился за эту победу (она в самом деле того стоила, и пить он начал еще в областном городе), что я пошел его провожать, а то как бы он не разбил себе морду к завтрашнему заседанию, и он свалился в однокомнатном номере, не сняв брюк. Еще были две медсестры, кажется Наташа и Люся. В этом городе все девушки – официантки или медсестры в санаториях, редко врачи. Моя мама была врачом-физиотерапевтом, кстати.

Меня что-то потянуло накануне в меланхолию, ведь я все-таки двадцать лет не был в родном городе, не считая похорон мамы, когда мне было не до того. Мы приехали из области только к вечеру на трех машинах с охраной, а в октябре темнеет рано, и я едва успел разглядеть в сумерках с заднего сиденья, что город местами выглядит так, словно лет десять назад здесь прокатилась война, но победители так и не возвращались сюда с тех пор, а у местных жителей, стариков, да баб, да деток, сил привести этот город в порядок уже не хватило. Бывшие профсоюзные здравницы глядели