прислуги, компаньонки или гувернантки, предаются мечтаниям, проистекающим из эдипова комплекса. Это осознанные или бессознательные грезы о том, будто хозяйка дома куда-то исчезает, а хозяин вместо нее женится на них. «Росмерсхольм» – блистательное художественное произведение, раскрывающее нам эти типичные девичьи фантазии. В трагическую драму оно превращается в силу внешних обстоятельств: обыденным грезам героини предшествует соотносимая с ними действительность[177].
* * *
После длительного отступления в область литературы вернемся к клиническому опыту – лишь для того, чтобы коротко обозначить полное соответствие между жизнью и творчеством. Психоаналитическая практика показывает, что власть совести, заставляющая индивидуума заболевать в миг успеха вместо того, чтобы это происходило в миг неудачи, теснейшим образом связана с эдиповым комплексом, с отношением к отцу и матери – как, возможно, и наше чувство вины вообще.
III. Преступники из чувства вины
Рассказывая мне о своей юности, в особенности о годах до полового созревания, люди вполне достойные и уважаемые нередко сообщают о непозволительных поступках, в которых тогда провинились, – о кражах, подлогах и даже поджогах. Обыкновенно я отмахивался от таких признаний, ссылаясь на то, что всем известна слабость моральных ограничений в этом возрасте, и не пытался найти для них некие важные общие связи. Но постепенно, благодаря наглядным и доступным для рассмотрения случаям, когда такие поступки совершали в ходе лечения люди, переступившие эту возрастную черту, я пришел к выводу о необходимости более основательного изучения инцидентов подобного рода. Аналитическая работа принесла поразительный результат: мне стало ясно, что такие проступки совершаются прежде всего потому, что они запрещаются, что их выполнение дарит виновнику немалое душевное облегчение. Индивидуум изводится гнетущим чувством вины, происхождения которого не ведает, а после того или иного проступка этот гнет уменьшается – по крайней мере, теперь чувство вины соотносится с чем-то конкретным.
При всей парадоксальности этих слов я готов утверждать, что чувство вины возникает еще до проступка и не является его причиной; напротив, сам проступок обуславливается присутствием чувства вины. Таких людей справедливо можно охарактеризовать как преступников. Предварительное существование чувства вины доказывается, конечно же, посредством целого ряда других проявлений и действий.
Научное исследование не сводится к выявлению курьеза. Необходимо ответить на два следующих вопроса: откуда берется смутное чувство вины еще до совершения проступка и возможно ли, что такая причинная связь играет значительную роль в людских преступлениях?
Поиски ответа на первый вопрос сулят нам накопление сведений о происхождении человеческого чувства вины как такового. Закономерный вывод аналитической работы гласит, что это смутное чувство вины возникает из эдипова комплекса и является реакцией на два великих преступных намерения – на желание убить отца и вступить в сексуальные отношения с матерью. В сравнении с этими двумя намерениями преступления, совершенные ради утоления чувства вины, оказываются, вне сомнения, облегчением для страдальцев. Здесь необходимо напомнить о том, что отцеубийство и инцест с матерью – два величайших человеческих преступления; они единственные преследовались и осуждались еще в первобытных сообществах. Вспомним также о том, сколь близко мы благодаря другим исследованиям подошли к предположению, что человеческая совесть, ныне признаваемая унаследованной психической силой, была приобретена именно из эдипова комплекса.
Ответ на второй вопрос подразумевает выход за границы психоаналитической практики. У детей бросается в глаза, что они часто ведут себя «плохо», чтобы спровоцировать наказание, а затем успокаиваются и удовлетворяются. Последующий анализ нередко выявляет следы чувства вины, заставляющие искать наказание. Среди взрослых преступников необходимо, пожалуй, удалить из рассмотрения всех тех, кто совершает преступления, не испытывая чувства вины, кто либо не выработал в себе моральных задержек, либо считает свои действия обоснованными в противостоянии с обществом. Но у большинства других преступников, на которых прежде всего и рассчитаны карательные меры, возможность отмеченной мотивации следует принимать в расчет: она способна пролить свет на некоторые темные места в психологии преступника и обеспечить новую психологическую основу практики наказаний.
Один друг обратил мое внимание на тот факт, что и Ницше был известен «преступник из чувства вины». Предварительное осознание вины и применение действий для рационализации этого чувства нередко проскальзывает в речах Заратустры о «бледном преступнике»[178]. Предоставим будущему исследованию решить, скольких преступников можно на самом деле причислить к таким вот «бледным».
Скорбь и меланхолия[179]
После того как сновидение послужило нам нормальным аналогом нарциссических душевных расстройств, мы хотели бы предпринять попытку прояснить сущность меланхолии ее сравнением с нормальным аффектом – скорбью. Правда, этому рассуждению следует предпослать оговорку, которая должна предостеречь от переоценки результата. Меланхолия, понятийное определение которой довольно шатко в описательной психиатрии, выступает в самых разнообразных клинических формах; их сведение в непротиворечивое единство не имеет надежного объяснения, а некоторые из них напоминают скорее соматические, чем психогенные расстройства. Помимо проявлений, известных любому наблюдателю, наш материал ограничивается небольшим числом случаев, психогенная природа которых не вызывает сомнений. Итак, мы отказываемся от притязаний на универсальность наших результатов и утешаем себя надеждой, что с помощью современных методов исследования сможем найти что-то не совсем типичное если не для всех случаев заболевания, то хотя бы для небольшой их группы.
Сравнение меланхолии и скорби представляется оправданным, учитывая общие черты их проявлений[180]. Причины того и другого состояния, обусловленные внешними влияниями, совпадают там, где эти причины вообще удается вскрыть. Скорбь – это обычная реакция на потерю любимого человека или замещающей его абстракции – родины, свободы, идеала и т. д. При определенных условиях у некоторых людей, в которых мы вправе заподозрить болезненную предрасположенность, вместо скорби развивается меланхолия. Примечательно, что нам никогда не приходит в голову считать скорбь болезнью и обращаться по ее поводу к врачу, несмотря на то что она может сильно нарушить привычный ход жизни. Мы верим, что по прошествии известного времени скорбь сама пройдет, и мало того, считаем ее насильственное устранение бесцельным и даже вредным.
В психологическом плане меланхолия проявляется тяжелым ухудшением настроения, исчезновением интереса к окружающему миру, утратой способности к любви, бездеятельностью и снижением самооценки, что приводит к самообвинениям, доходящим иногда до бредового ожидания наказания. Общая картина станет нам более понятной, если мы примем в расчет, что и скорбь обладает теми же свойствами, за исключением только одного – скорбь не вызывает снижения самооценки. В остальном она ничем не отличается от меланхолии. Скорбь, переживание горя как реакция на потерю любимого человека проявляется резким ухудшением настроения, потерей интереса к окружающему миру – во всем, что не касается умершего, – утратой способности найти новый объект любви, отказом от любой
