этих осуждающих и карающих устремлений; нередко, к нашему удивлению, они проявляют себя там, где мы вовсе не предполагали найти. Наши познания и предположения по этому поводу я намерен излагать, по известным причинам, без упоминания образцов врачебного наблюдения, а посредством образов, созданных великими художниками и не менее великими знатоками человеческой души.
* * *
Образцовая личность, потерпевшая крах после достигнутого успеха, за который боролась столь усердно, – это шекспировская леди Макбет. Ранее она не испытывала ни малейших колебаний, не выказывала признаков внутренней борьбы, лишь настойчиво преодолевала сомнения и метания своего честолюбивого, но мягкосердечного мужа. Во имя преступного замысла она была готова пожертвовать своей женственностью, пренебрегая тем обстоятельством, что эта женственность должна сыграть важнейшую роль впоследствии, когда дело дойдет до утверждения амбиций, достигнутых преступным путем.
Ко мне, о духи смерти! Измените
Мой пол. Меня от головы до пят
Злодейством напитайте[168].
(Акт I, сцена 5)
Я кормила грудью
И знаю: сладко обнимать младенца,
Когда к тебе он тянется с улыбкой.
Но я бы, из его беззубых десен
Сосец мой вырвав, голову ему
Сама разбила, поклянись я так,
Как ты.
(Акт I, сцена 7)
Перед каждым преступлением она ощущает слабое сопротивление:
Не будь Дункан во сне так схож
С моим отцом, я все б сама свершила.
(Акт II, сцена 2)
Став королевой после убийства Дункана, она порой проявляет что-то вроде разочарования и даже избавления от иллюзий – непонятно почему.
Победе грош цена,
Коль не дает нам радости она.
Милей судьбой с убитым поменяться,
Чем страхами, убив его, терзаться.
(Акт III, сцена 2)
Тем не менее она не падает духом. В следующей сцене пира она одна сохраняет присутствие духа, прикрывает замешательство своего мужа и находит предлог удалить гостей. А потом как бы исчезает из нашего поля зрения. Снова мы ее встречаем в сомнамбулической сцене последнего акта, когда ее одолевают воспоминания о ночи убийства. Она вновь призывает своего мужа быть храбрым.
Стыдись, супруг! Ты же воин! Не робей! Чего нам бояться, что об этом узнают! Власть будет наша, и никто не посмеет призвать нас к ответу.
(Акт V, сцена 1)
Ей слышится стук в ворота, напугавший ее мужа после злодеяния. Однако она все же пытается что-то сделать, пусть даже «что свершено, то свершено»: моет свои руки, запятнанные и пахнущие кровью, понимая тщетность этих усилий. Теперь ее, прежде столь чуждую раскаяния, как будто охватили угрызения совести. Когда она умирает, Макбет, тем временем ожесточившийся до степени, какая была когда-то присущей его жене, читает ей короткую эпитафию:
Что б умереть ей хоть на сутки позже!
Не до печальной вести мне сегодня.
(Акт V, сцена 5)
Мы задаемся вопросом: что же сломило этот характер, словно выкованный из самого твердого металла? Только ли разочарование, обратная сторона совершенного деяния? Не должны ли мы сделать вывод, что даже в леди Макбет сама человеческая природа, изначально тонкая и по-женски мягкая, приблизилась к тому порогу сосредоточенности, который нельзя выдержать долго? Или нужно искать иные признаки, которые сделают по-человечески более понятной мотивировку этого краха?
Мне представляется, что невозможно найти здесь разгадку. Шекспировская драма – это piece d'occasion[169], сочиненная к вступлению на английский престол Иакова, бывшего короля Шотландии. Материал пьесы имелся в наличии и разрабатывался другими авторами-современниками, сочинениями которых Шекспир, как было у него заведено, очевидно пользовался. В тексте содержались любопытные намеки на текущую ситуацию. «Девственная» Елизавета, о которой шептались, будто она бесплодна, и которая однажды, получив известие о рождении Иакова, в болезненном приступе назвала себя «бесплодной колодой»[170], именно из-за своего бесплодия была вынуждена сделать преемником шотландского короля. Он же был сыном той самой Марии Стюарт, казнь которой Елизавета, пусть неохотно, одобрила и которая, невзирая на все омрачавшие их отношения политические расчеты, все же могла считаться ее родственницей по крови и ее гостьей.
Вступление на трон Иакова I стало своего рода доказательством сбывшегося проклятия (бесплодие) и ознаменовало зарю новой плодородной эпохи. Действие в шекспировском «Макбете» строится на том же противопоставлении.
Три ведьмы предрекли Макбету, что он станет королем, но Банко они предсказали, что корона перейдет к его детям. Макбет возмущен этим приговором судьбы, он не довольствуется утолением собственного честолюбия и хочет стать основателем династии, ведь он убивал не ради выгоды кого-то другого. Это обстоятельство обычно упускают из виду, когда рассматривают пьесу Шекспира лишь как трагедию честолюбцев. Ясно, что Макбет не способен жить вечно, и потому у него имеется всего один способ уничтожить ту часть пророчества, которая ему противостоит, – самому завести детей, способных ему наследовать. Он как будто ждет отпрысков от своей решительной жены:
Лишь сыновей рожай. Должна творить
Твоя неукротимая природа
Одних мужей.
(Акт I, сцена 7)
Столь же ясно, что он, обманувшись в этих ожиданиях, должен будет подчиниться судьбе, иначе его поступки утратят смысл и цель и превратятся в слепую ярость приговоренного к смерти, который жаждет уничтожить все в доступности. Мы видим, как Макбет меняется, а на пике трагедии слышим горестное восклицание Макдуфа (его часто признают двусмысленным, и оно, по всей видимости, содержит ключ к случившейся с Макбетом перемене):
А он бездетен!
(Акт IV, сцена 3)
Разумеется, это означает: только потому, что сам бездетен, он повелел убить моих детей; но в этих словах можно углядеть кое-что еще: самое главное, они, похоже, вскрывают глубинный мотив поступков Макбета, побуждающий переступить через собственную натуру, а также обнажают единственную слабину в характере его «неукротимой» жены. Если обозреть всю пьесу с вершины, обозначенной этими словами Макдуфа, налицо многочисленные отсылки к теме отношений отцов и детей. Убийство доброго Дункана – не что иное, как отцеубийство; убивая Банко, Макбет умерщвляет отца, поскольку не смог убить сына; у Макдуфа он отнимает детей, потому что отец бежал. В сцене заклинания ведьмы предъявляют ему окровавленного венценосного ребенка; голова в шлеме, явившаяся ранее, принадлежит, полагаю, самому Макбету. А где-то позади вздымается мрачная фигура мстителя Макдуфа, который сам – исключение из законов рождения: он не родился
