нас природы, но не испытывал радости. Ему мешала та мысль, что вся эта красота мимолетна, что зимой она исчезнет, и точно так же сгинет всякая человеческая красота, все то красивое и благородное, что создали и могли бы создать люди. Все, что в противном случае он мог бы полюбить и чем мог бы восхищаться, мнилось ему обесцененным – вследствие бренности, которая уготована всему сущему.
Известно, что такого рода подверженность ощущению бренности красоты и совершенства способна производить два разных душевных побуждения. Первое ведет к болезненному пресыщению миром, как у молодого поэта, а второе – к протесту против этой неоспоримой истины. Невозможно, чтобы все великолепие природы и искусства, блеск наших ощущений и мира вовне и в самом деле превратились бы в ничто! Попросту бессмысленно и даже преступно в это верить. Наверняка вся эта прелесть сумеет каким-то образом сохраниться, избежать всех разрушающих воздействий.
Однако это требование вечности и бессмертия очевидно проистекает из наших собственных желаний, а потому оно вряд ли вправе притязать на достоверность. Ведь болезненное тоже может быть правдой. Я не видел возможности оспаривать бренность сущего как таковую и не мог настаивать на особом положении красоты и совершенства, зато возразил поэту-пессимисту, который заявил, что бренность красоты якобы влечет за собой ее обесценивание.
Напротив, ценность только прирастает! Вообще ценность бренного есть ценность редкости во времени. При ограничении возможности наслаждаться ценность наслаждения повышается. Я сказал, что непонятно, почему мысль о бренности красоты должна омрачать нам радость от нее. Что касается красоты природы, то после всякого разрушения зимой она возвращается на следующий год, и по сравнению с продолжительностью нашей жизни этот круговорот можно назвать вечным. Красота человеческого лица и тела в пределах нашей собственной жизни исчезают навсегда, но эта недолговечность лишь добавляет им прелести. Если некий цветок распускается всего на одну ночь, то его цветение не кажется нам из-за этого преходящего мгновения менее великолепным. Точно так же я не могу понять, почему должны обесцениваться красота и совершенство художественного произведения или интеллектуального достижения вследствие их мимолетности. Даже если придет срок, когда картины и статуи, которыми сегодня мы восхищаемся, рассыплются в прах, или если нам наследует поколение, которое уже не будет постигать творения наших мыслителей и поэтов, или даже если наступит геологическая эпоха, когда все живое на свете замолкнет навеки, – ценность всей красоты и совершенства по-прежнему устанавливается его значением для нашего мироощущения; ей нет нужды нас переживать, и потому она не зависит от абсолютной протяженности времени.
Сам я считал эти рассуждения неоспоримыми, однако мне бросилось в глаза, что ни на поэта, ни на моего друга они нисколько не подействовали. Из своей неудачи я сделал тот вывод, что налицо вмешательство какого-то сильного аффективного фактора, омрачавшего их суждение; позднее мне помнилось, что я разгадал эту загадку. Всему виной, должно быть, душевный протест против печали, обесценившей наслаждение красотой. Представление о том, что красота бренна, понуждает сентиментальные натуры ощущать приближение печали ввиду ее неминуемой гибели, а поскольку душа склонна инстинктивно сторониться всего болезненного, этим двоим мысли о бренности мешали радоваться красоте.
Скорбь из-за утраты чего-то любимого, чем прежде восторгались, представляется непосвященному настолько естественной, что он объявляет ее само собой разумеющейся. Но для психолога скорбь выступает как большая загадка, как одно из тех явлений, которые сами по себе не поддаются объяснению, зато разъясняют другие темные места. Мы, люди, как будто обладаем в известной степени способностью к любви, так называемым либидо, и эта способность в самом начале душевного развития обращена на собственное «я». Позднее, пускай все равно довольно рано, либидо переносится с «я» на внешние объекты, которые мы таким способом как бы принимаем в наше «я». Если объекты разрушаются или становятся для нас потерянными, наша способность к любви (либидо) снова высвобождается. Она может либо подыскать себе взамен другие объекты, либо временно вернуться к «я». Но почему это отделение либидо от его объектов должно быть столь болезненным? Этого мы не понимаем и в настоящее время не можем высказать никакого предположения на сей счет. Мы только видим, что либидо цепляется за свои объекты и не хочет отказываться от утраченных даже тогда, когда имеется наготове замена. Вот суть печали и скорби.
* * *
Беседа с поэтом состоялась летом перед войной. Та разразилась годом позже и лишила мир его красот. Она разрушила не только красоту местностей, по которым прокатилась, и красоту произведений искусства, встретившихся ей на пути, но погубила также и нашу гордость достижениями культуры, наше благоговение перед многими мыслителями и художниками, наши надежды на окончательное преодоление различий между странами и народами. Она осквернила возвышенную беспристрастность нашей науки, предъявила жизнь наших влечений во всей наготе, выпустила на волю злых духов, которых, как нам казалось, мы успешно обуздали за столетия воспитания усилиями благороднейших умов. Она вновь умалила наше отечество и отдалила от нас прочие земли. Она лишила нас очень и очень многого из того, что мы любили, и показала, сколь эфемерны те установления, которые мы полагали прочными.
Вряд ли должно удивлять, что наше либидо, столь оскудевшее объектами, еще крепче вцепилось в то, что осталось; что любовь к родине, нежность к нашим близким и гордость тем общим, чем мы располагаем, резко усилились. Но действительно ли те былые, потерянные блага обесценились в наших глазах из-за того, что они оказались такими нестойкими, такими преходящими? Многие из нас ответят утвердительно, однако я опять замечу, что это мнение ошибочно. Полагаю, те, кто так думает и кто как будто готов отказаться от утрат навсегда, ибо ценное оказалось непрочным, – те всего лишь печалятся о потере. Мы знаем, что печаль, сколь угодно болезненная, склонна внезапно прекращаться. Отказываясь от всего потерянного, она сама себя истощает, и тогда наше либидо снова освобождается, чтобы – пока мы еще молоды и жизнеспособны – заменить утраченное по возможности такими же или более ценными новыми объектами. Будем надеяться, что сказанное окажется верным и для потерь этой войны. Едва печаль будет преодолена, станет ясно, что наше высокое мнение о достоянии культуры ничуть не пострадало от осознания его хрупкости. Все, что война разрушила, мы отстроим заново – возможно, на более прочной основе и более добротно, чем прежде.
Некоторые типы характера из психоаналитической практики[165]
Когда врач приступает к психоаналитическому лечению невротика, его интерес направлен на характер пациента далеко не в первую очередь. Скорее, ему важно узнать, каковы
