сходно с древним афинским законодательством Дракона[162], оно признает смерть единственным способом наказания, из чего напрашивается вывод: любой урон, нанесенный нашему всемогущему и самовластному «я», есть crimen laesae majestatis[163]. Можно только порадоваться тому, что все эти свирепые желания не наделены никакой реальной силой, иначе род людской давно бы пресекся: не уцелел бы никто – ни лучшие и мудрейшие среди мужчин, ни красивейшие и очаровательнейшие из женщин. Не будем заблуждаться на сей счет; мы по-прежнему те же убийцы, какими были наши предки в первобытные времена.
Я говорю об этом совершенно спокойно, потому что знаю, что вы мне все равно не поверите. Вы больше доверяете своему сознанию, которое отвергает такие слова как клевету. Здесь трудно удержаться от соблазна напомнить вам о поэтах и мыслителях, не ведавших о психоанализе, но утверждавших тем не менее то же самое. Вот всего один пример! Ж.-Ж. Руссо в одной из своих книг обрывает рассуждения, чтобы обратиться к читателю с необычным вопросом: «Вообразите некоего мандарина в Пекине (а Пекин был тогда дальше от Парижа, чем ныне). Его кончина могла бы доставить вам немалую выгоду, и вы можете его убить, не покидая Париж, причем так, что никто не узнает о вашем поступке, – простым усилием воли. Как вы поступите?» Почему-то мне кажется, что среди собравшихся здесь почтенных братьев многие с полным основанием станут утверждать, что никогда бы не покусились на мандарина, однако я все же не хотел бы очутиться на его месте; ни одна страховая компания, полагаю, не согласилась бы застраховать его жизнь.
Ту же неприятную истину можно высказать иначе, чтобы она доставила даже удовольствие. Насколько могу судить, все любят шутки и остроты; будем считать, что вас не слишком заботит вопрос, на чем основано удовольствие, извлекаемое из них. Есть шутки, именуемые циничными, далеко не самые худшие и не самые плоские. Отмечу, что тайну этих шуток составляет умение так подать скрытую или отрицаемую истину, саму по себе оскорбительную, что она способна порадовать слушателя. Эти формальные приемы понуждают к смеху, а заранее заготовленное мнение оказывается обезоруженным, вследствие чего истина, которой вы в ином случае дали бы отпор, проникает в вас как бы украдкой. Например, всем знакома, полагаю, история о человеке, которому в присутствии знакомых вручили траурное извещение, а он, не читая, сунул листок в карман. Его спрашивают: «Разве вы не хотите знать, кто умер?» – а он отвечает: «Да какая разница? В любом случае у меня нет возражений». В другой истории муж обращается к жене так: «Если один из нас умрет, я перееду в Париж». Эти циничные шутки попросту не были бы возможны, не содержись в них отрицаемая истина. Как известно, в шутку возможно даже говорить правду.
Дорогие братья! Таково еще одно полное совпадение между первобытным человеком и нашим бессознательным. В обоих случаях бывает, что оба устремления (признать смерть отменой жизни – и отрицать ее наличие) сталкиваются и вступают в конфликт. Для нашего бессознательного причина оказывается та же, что и для первобытного человека: смерть или смертельная опасность, грозящая любимому человеку – кому-то из родителей, супругу, брату или сестре, детям или близким друзьям. Эти близкие, с одной стороны, внутренне принадлежат нам, входят в состав нашего «я», но, с другой стороны, отчасти нам чужие, то есть враги. Сколь угодно сердечным, самым задушевным отношениям, за исключением редчайших обстоятельств, всегда присуща толика враждебности, провоцирующая бессознательное пожелание смерти. Но из конфликта обоих устремлений рождается сегодня не понятие о душе и не мораль, а невроз, который позволяет нам глубже познакомиться с нормальной душевной жизнью. Изобилие нежной заботы между членами семьи покойного и совершенно беспочвенные упреки, которыми они сами себя осыпают, открывают нам глаза на распространенность и важность этого глубоко запрятанного пожелания смерти. Но не стану рисовать далее эту оборотную сторону картины, поскольку вы, скорее всего, и без того ужаснетесь, причем не напрасно. Природа и тут устроила все тоньше, чем могли бы сделать мы сами. Нам бы наверняка не пришло на ум, что соединение любви с ненавистью может послужить к нашей же пользе. Природа, работая с такими противоречиями, заставляет нас постоянно будоражить нашу любовь и ее подновлять, чтобы защитить это чувство от таящейся за ним ненависти. Можно сказать, что прекраснейшие проявления любви возможны именно благодаря отклику на тягу к убийству, зреющую в нашей груди.
Подведем итог: наше бессознательное, подобно первобытному человеку, лишено представления о собственной смерти, кровожадно по отношению к чужим и двойственно воспринимает близких и любимых людей. При этом внешне мы далеко ушли от первобытного состояния, развивая культурную точку зрения на смерть!
Снова спросим себя, что делает с людьми война. Она срывает с нас позднейшие культурные наслоения и вновь выпускает на свет живущего в нас первобытного человека. Она снова побуждает становиться героями, которые не желают верить в собственную смерть; сообщает, что чужаки – наши враги, чьей смерти надлежит добиваться или желать; советует нам переступать через смерть тех, кого мы любим. Значит, она разрушает наш культурный договор со смертью. Однако упразднить войну невозможно. Покуда не сотрутся столь огромные различия в условиях существования разных народов и не прекратится столь сильное отторжение между ними, до тех пор войны не стихнут. Но, быть может, нам следует уступить им и поддаться? Быть может, пора признать, что мы с нашим культурным отношением к смерти психологически взобрались выше, чем положено людям, и потому должны поскорее вернуться вниз и смириться с этой истиной? Не лучше ли возвратить смерти – в действительности и в наших мыслях – то место, какое ей на самом деле принадлежит, и понемногу извлечь на свет наше бессознательное отношение к смерти, которое до сих пор мы столь усердно подавляли? Я не могу утверждать, что такова высшая цель; наоборот, это шаг назад, регрессия. Но наверняка это действие сделало бы нашу жизнь более сносной, притом что нести бремя жизни – долг всех живущих. В школе нас заставляли зубрить политическое изречение древних римлян: «Si vis pacem, para bellum», если хочешь мира, то готовься к войне. Мы можем изменить эту фразу сообразно нашим нынешним потребностям: «Si vis vitam, para mortem», то есть если хочешь вытерпеть жизнь, готовься к смерти.
Бренность[164]
Не так давно я в обществе одного молчаливого друга и молодого, но уже прославившегося поэта совершал летнюю прогулку по утопавшей в зелени местности. Поэт любовался красотой окружавшей
