получаешь задание написать «сочинение по немецкому языку» для гимназии. Но ты все же непроизвольно подчиняешься, как тот отставной солдат, который, когда слышит «Смирно!», поневоле вытягивается по струнке и роняет сумки, что прежде держал в руках. Удивительно, сколь охотно люди соглашаются с тем, что будто бы за последние полвека не произошло заметных перемен. Ты сам с тех пор постарел, тебе вот-вот исполнится шестьдесят, а телесные ощущения и зеркала недвусмысленно показывают, сколько из отпущенного срока уже минуло.
Десять лет назад случалось порой вдруг снова почувствовать себя молодым. Ты шел по улицам родного города, уже седобородый и обремененный всеми тяготами зрелой жизни, и вдруг встречал одного или двух хорошо сохранившихся пожилых господ, которых приветствовал почти смиренно, ибо узнавал в них преподавателей из своей гимназии. Но потом останавливался и задумчиво глядел им вослед, гадая, действительно это они или просто люди, подозрительно и обманчиво на них похожие? Как молодо они выглядят, хотя сам ты изрядно постарел! Сколько им лет может быть? Неужели эти мужчины, еще давно казавшиеся тебе такими взрослыми, на самом деле немногим старше нас?
Настоящее как бы расплывается, промежуток жизни с десяти до восемнадцати лет возвращается из закромов памяти со всеми своими предчувствиями и ошибками, болезненными достижениями и замечательными успехами; с первыми проникновениями в тот исчезнувший культурный мир, который – по крайней мере, для меня позднего – был непревзойденной и утешительной школой жизни; с первыми вылазками в науку, благодаря им ты верил, что можешь выбирать, чему посвятить свои – безусловно важные – усилия и труды… Кажется, весь это промежуток времени, всю эту пору пронизывало предчувствие задачи, на которую поначалу тихо намекали, пока я не сумел выразить ее в словах сочинения: мне хотелось внести посильный вклад в наше человеческое познание.
Повзрослев, я стал врачом – точнее, психологом – и сумел создать новую научную дисциплину, так называемый психоанализ, который в настоящее время приводит в трепет врачей и ученых в иных странах, ближних и дальних, и воодушевляет исследователей, в равной мере вызывая похвалу и критику.
Психоаналитику положено больше интересоваться аффективными, а не интеллектуальными процессами, уделять больше внимания бессознательной, а не сознательной психической жизни. Эмоции, охватившие меня при встрече с бывшими преподавателями, напомнили мне о необходимости сделать важное признание: не могу сказать наверняка, что занимало нас сильнее в те годы и было для нас значимее – изучение предметов, которые нам преподавали, или личности наших учителей. Так или иначе, последнее было для нас вполне существенным, пусть исподволь, и для многих гимназистов путь в науку открывался благодаря учителям; кто-то застрял на этом пути, кто-то задержался вот этак – зачем отрицать очевидное? – и до сих пор не обрел себя.
Мы добивались их расположения или отворачивались от них, воображали симпатии и антипатии с их стороны (по-видимому, ни того ни другого не было), изучали характеры учителей и формировали или переделывали свои собственные. Они подталкивали нас к открытым восстаниям – и заставляли безоговорочно подчиняться; мы выискивали у них маленькие слабости и гордились их великими добродетелями, знаниями и справедливостью. На самом деле, мы очень их любили, если они давали к тому повод; не знаю, все ли наши учителя это замечали. Но нельзя отрицать, что мы выступали против них, что бросали им вызов, и тогда дела могли повернуться крайне неудобно для всех, кого происходящее касалось. Мы были одинаково склонны любить и ненавидеть, критиковать и уважать. Психоанализ называет такую готовность к противоречивому поведению амбивалентной и не затрудняется установить и предъявить источники такой эмоциональной амбивалентности.
Он учит нас тому, что аффективные установки по отношению к другим людям, столь важные для дальнейшего поведения человека, складываются неожиданно рано. Уже в первые шесть лет жизни маленький человек формирует свой характер и аффективный тон взаимоотношений с людьми своего и противоположного пола; с этого времени он может развивать достигнутое, каким-то образом его видоизменять, но уже не в состоянии взять и все отменить. Люди, на которых он благополучно сосредотачивается, – это его родители, братья и сестры. Все те, с кем он знакомится позже, становятся заместителями этих первых эмоциональных объектов (они тоже заботятся о нем наравне с родителями); они как бы выстраиваются в ряды, созданные по «картинам» (imagines), как мы говорим, отца, матери, братьев, сестер и так далее. Более поздние знакомые должны, получается, владеть своего рода эмоциональным наследием: они сталкиваются с симпатиями и антипатиями, приобретению которых сами способствовали мало; последующий выбор объектов дружбы и любви совершается на основе следов памяти, оставленных первыми образцами для подражания.
Из детских воспоминаний, о которых обыкновенно забывают, для юноши и мужчины нет ничего более значимого, чем «картина» отца. Органическая необходимость привнесла в эти отношения эмоциональную амбивалентность, наиболее острое выражение которой можно уловить в греческом мифе о царе Эдипе. Маленький мальчик должен любить отца и восхищаться им; отец кажется ему самым сильным, добрым и мудрым существом на свете; Бог – лишь предельное возвышение отцовского образа из душевной жизни раннего детства. Но очень скоро проявляет себя другая сторона этих эмоциональных отношений. Отец оказывается суровым и жестоким разрушителем детской инстинктивной жизни; он остается образцом для подражания, но этот образец теперь хочется устранить и самому занять его место. Нежные и враждебные чувства по отношению к отцу продолжают существовать бок о бок, нередко на протяжении всей жизни, причем одни не способны полностью одолеть другие. Суть того, что мы называем эмоциональной амбивалентностью, заключается именно в таком сочетании противоположностей.
Во второй половине детства начинается изменение отношений с отцом, и значимость этих перемен невозможно преувеличить. Мальчик выглядывает из своей детской в настоящий мир за окном, и ему приходится делать открытия, которые подрывают былое неизмеримое уважение к отцу, способствуют отчуждению от давнего, первого в жизни идеала. Мальчик выясняет, что отец вовсе не является самым могущественным, мудрым или богатым на свете, он злится на отца, учится его критиковать и относить к тому или иному слою общества, а затем обычно заставляет отца расплачиваться в полной мере за разочарование, которое тот доставил сыну. Все благие помыслы о будущем и все гнетущие страхи, свойственные новому поколению, требуют такого отчуждения от отцов.
Именно на этом этапе развития молодой человек знакомится с учителями. Теперь становятся понятными наши отношения с преподавателями гимназий. Эти мужчины, сами еще, возможно, не познавшие отцовства, выступают для нас заменой родным отцам. Поэтому, при всей их молодости, они кажутся нам такими зрелыми, такими непостижимо взрослыми. Мы окружаем их уважением и вверяем им свои ожидания, которые
