непременно желавшей заполучить еще одну картину его авторства. Далекое детство внезапно обрело над ним власть. Но исследования, пришедшие на смену художественному творчеству, обнаруживали, похоже, отдельные черты того рода, что отличают деятельность бессознательных влечений, – ненасытность, непоколебимое упорство, отсутствие умения подстраиваться под обстоятельства.
На высоте зрелого возраста, после пятидесяти лет, в тот период жизни, когда у женщины половая жизнь замирает, а у мужчины либидо нередко совершает очередной энергичный рывок, в Леонардо происходит новая перемена. Глубокие слои его души вновь становятся активными, и эта новая регрессия приносит пользу готовому угаснуть творчеству. Он встречает женщину, которая будит в нем воспоминание о счастливой, блаженно-восторженной улыбке матери, и под влиянием этой встречи в нем снова просыпается желание сродни тому, с какого начинался его художественный опыт (лепка улыбающихся женщин). Он рисует «Мону Лизу», «Святую Анну» и еще несколько полных таинственности картин, герои которых дарят зрителю загадочную улыбку. При посредстве ранних душевных переживаний эротического свойства он празднует триумф, успешно преодолевая задержку в своем творчестве. Это последнее достижение расплывается для нас во мраке приближающейся старости. Его рассудок воспаряет до высших ступеней мыслительной деятельности, а мировоззрение Леонардо намного опережает время.
Выше приводились основания, по которым мы вправе именно так описывать душевное развитие Леонардо, расчленять его жизнь на составные части, объяснять метания между искусством и наукой. Если по поводу такого изложения прозвучат критические замечания, даже от друзей и знатоков психоанализа, – мол, я просто написал психологический роман, – на эти слова я отвечу, что далек от чрезмерного подчеркивания достоверности моих выводов. Я вместе с другими поддался обаянию, исходящему от этого великого и загадочного человека, в натуре которого чувствуются могучие страсти (но проявлялись они поразительно неясно).
Какова бы ни была правда о жизни Леонардо, нельзя отказываться от попытки обосновать ее психоаналитически прежде, чем мы разрешим другую задачу. Мы должны определить в общих чертах границы для применения психоанализа к биографиям, дабы впредь не представлялось неудачей каждое отсутствие объяснения. Материалом для психоаналитического исследования служат даты в истории жизни, а также, с одной стороны, случайности, события и влияния среды, с другой же – сведения о поведении индивидуума. Опираясь на свое знание психических механизмов, психоанализ пытается понять сущность индивидуума динамически – по откликам и поведению, открыть первоначальные душевные побудительные причины и позднейшие их превращения в развитии. В случае успеха из взаимодействия натуры и судьбы, внутренних сил и внешних факторов выстраивается жизненная стезя личности. Когда же такая попытка – как, может быть, здесь – не приводит к правильным выводам, то винить следует не ошибочность или несовершенство методов психоанализа, а неточность и скудность личного материала. В неудаче, следовательно, виноват только автор биографии, применивший психоанализ к столь неудовлетворительному материалу.
Но даже располагая самым обширным историческим материалом и будучи хорошо осведомленным о психических механизмах, психоаналитик в двух важных отношениях не сможет разъяснить, почему индивидуум, о котором идет речь, неизбежно повел себя именно так, а не иначе. Для Леонардо нужно признать, что случайность незаконного рождения и страстная любовь матери оказали сокрушительное воздействие на его характер и позднейшую судьбу: наступившее после детской стадии жизни сексуальное вытеснение подтолкнуло его к сублимации либидо в страсть к познанию и обрекло на сексуальную пассивность до конца дней. Но это вытеснение после первого эротического детского удовлетворения происходит далеко не всегда; у другого человека оно может не случиться вовсе или выразиться гораздо слабее. В нем присутствует известная доля свободы, которую психоанализ предсказать не в состоянии. Да и результат вытеснения как единственно возможный тоже вызывает сомнения. Кому-то другому, не исключено, не удалось бы сберечь основную часть либидо от вытеснения и сублимировать ее в любознательность при аналогичных обстоятельствах; этот другой страдал бы от долговременной задержки мыслительной деятельности или испытывал бы неодолимую предрасположенность к неврозу навязчивости. Получается, что всего две особенности Леонардо остаются необъяснимыми с точки зрения психоанализа: это его тяготение к вытеснению и его выдающаяся способность к сублимации примитивных влечений.
Влечения и их трансформации – самое большее, что доступно психоанализу. Далее уже начинается биологическое исследование. Тягу к вытеснению и способность сублимировать мы вынуждены отнести к органическим основам личности, на которых воздвигается психическая надстройка. Так как художественное дарование и работоспособность тесно связаны с сублимацией, нужно отметить, что и сущность художественного творчества недоступна для психоанализа. Современная биология склоняется к тому, чтобы объяснить главные черты органической конституции человека соединением мужского и женского начал в материи; красивая наружность или, скажем, преобладание левой руки у левшей дают к тому некоторые основания. Но не будем покидать почву чисто психологического исследования. Нашей целью по-прежнему остается выявление связи между внешними переживаниями и откликами самой личности с ее влечениями. Пусть психоанализ не в силах объяснить причины художественного дара Леонардо, он все-таки делает для нас понятным проявления и изъяны его таланта. Думаю, только человек, переживший такое детство, какое было у Леонардо, мог написать «Мону Лизу» и «Святую Анну», обречь свои произведения на печальную участь и познавать столь неудержимо, как будто ключ ко всем его свершениям и неудачам скрывался в детской фантазии о коршуне.
Но разве можно полагаться на результаты исследования, которое приписывает такое выдающееся значение в судьбе человека случайностям – к примеру, увязывает судьбу Леонардо с фактом незаконного рождения и бесплодия его мачехи донны Альбиеры? Полагаю, этот упрек несправедлив; если утверждать, что случай недостоин решать нашу судьбу, то мы просто возвращаемся к тому миросозерцанию, победу над которым подготавливал Леонардо, когда писал, что солнце недвижимо. Мы, конечно, уязвлены тем, что праведный Господь и благое провидение не охраняют нас лучше от подобных влияний в самый беззащитный период нашей жизни. При этом мы охотно забываем, что вообще-то все в нашей жизни случайно, начиная от нашего зарождения вследствие встречи сперматозоида с яйцеклеткой; потому-то случайность причастна закономерностям и необходимости природы и не зависит от наших желаний и иллюзий. Разделение детерминизма в нашей жизни между «необходимостями» конституции и «случайностями» детства еще нельзя установить в частностях; но в целом не может быть сомнения в значимости наших первых детских лет. Мы недостаточно преклоняемся перед природой, которая (по неясным словам Леонардо, напоминающим речи Гамлета[151]) «è piena d'infinite ragioni, che non furon mai in isperienzia» («полна неисчислимых причин, не подвергавшихся проверке опытом»).
Каждый из нас, человеческих существ, соответствует одному из бесчисленных экспериментов, в которых эти области природы (ragioni) должны быть подвергнуты проверке опытом.
О психологии гимназистов[152]
Странное чувство возникает, когда в столь почтенном возрасте
