свое стремление к исследованию с фантазией о коршуне и трактуя изучение птичьего полета как выпавшее ему на долю особое предназначение. Невнятное и схожее с предсказанием место в его записках, тоже на тему птичьего полета, лучше всего доказывает, сколь могучим и неослабевающим было в нем желание самому научиться летать: «Большая птица совершит свой первый полет с хребта Большого Лебедя, наполнит мир удивлением, а все писания похвалами, и вечная слава будет воздаваться гнезду, где она родилась»[145]. Быть может, Леонардо надеялся, что сам однажды полетит; мы знаем из сновидений об исполнении желаний, какое блаженство сулит исполнение этой надежды.
Почему многим людям снится, что они умеют летать? Психоанализ отвечает, что полет или превращение в птицу есть маскировка другого желания, к разгадке которого несколько мостов, словесных и вещественных. Любопытному ребенку рассказывают, что большая птица (аист) приносит маленьких детей; древние изображали фаллос крылатым, в немецком языке слово Vogeln (букв. «парить как птица») – самое употребительное обозначение мужской сексуальности; у итальянцев мужской орган прямо называется l'uccello («птица») – все это звенья одной длинной цепи взаимосвязанных идей, которые показывают, что умение летать во сне равносильно желанию быть способным к половой деятельности[146]. Это раннее инфантильное желание. Если взрослый вспоминает свое детство, то представляет его счастливым временем, когда радуются настоящему и бодро шагают навстречу будущему; поэтому взрослый завидует детям. Но сами дети, умей они о том рассказывать, сообщили бы, думаю, иное. Пожалуй, детство не похоже на ту блаженную идиллию, какой оно нам кажется впоследствии, если желание стать взрослым и поступать как взрослые заставляет детей стремиться поскорее пережить годы детства. Это желание руководит всеми детскими играми. Если дети в период, когда любознательность направлена на сексуальное исследование, чувствуют, что взрослый знает нечто грандиозное в этой загадочной и важной области, где им самим знать и действовать запрещено, то в них пробуждается непреодолимое стремление к познанию и они выражают свое стремление во сне, грезя о полетах, или подготавливают скрытую форму для будущих сновидений. Авиация, в наши дни обретшая наконец зримое воплощение, тоже уходит корнями в инфантильный эротизм.
Признаваясь в том, что с детства ощущал особый интерес к полетам, Леонардо показывает, что его детская любознательность была направлена на сексуальное; мы должны предположить такой поворот на основании нашего изучения современных детей. Вот фактор, который – хотя бы один – избежал вытеснения, каковое позже сделало Леонардо чуждым сексуальности; с детских лет и до обретения интеллектуальной зрелости он сохранял желание в этом разобраться, разве что менял порой угол зрения; может статься, искусство, о котором он мечтал, было в примитивном сексуальном смысле для него не более достижимо, чем успехи в механике, и потому он испытывал непреходящее раздражение.
Вообще великий Леонардо кое в чем всю свою жизнь оставался ребенком; говорят, впрочем, будто все великие люди сохраняют в себе нечто детское. Взрослым он продолжал играть, вследствие чего казался своим современникам странным и неприятным человеком. Когда мы узнаем, что он изготавливал искусные механические поделки для дворцовых празднеств и торжественных приемов, то многим из нас наверняка покажется, что настоящий художник не должен тратить свои силы на такие пустяки. Сам он, видимо, не без удовольствия этим занимался, ибо Вазари сообщает, что он брался за такие дела без поручений: «Там [в Риме], изготовив особую восковую мазь, он на ходу делал из нее тончайших, наполненных воздухом зверушек, которых, надувая, заставлял летать, но которые падали на землю, как только воздух из них выходил. К ящерице, весьма диковинного вида, найденной садовником Бельведера, он прикрепил крылья из чешуек кожи, содранной им с других ящериц, наполнив их ртутным составом так, что они трепетали, когда ящерица начинала ползать, а затем, приделав к ней глаза, рога и бороду, он ее приручил и держал в коробке, а все друзья, которым он ее показывал, в ужасе разбегались». Нередко эти игрушки служили способом выражения глубоких идей: «Часто он тщательно очищал от жира и пищи кишки холощеного барана и доводил их до такой тонкости, что они помещались на ладони, и, поместив в соседней комнате кузнечный мех, к которому он прикреплял один конец названных кишок, он надувал их так, что они заполняли собой всю комнату, а она была огромная, и всякий, кто в ней находился, вынужден был забиваться в угол. Тем самым он показывал, что эти прозрачные и полные воздухом кишки, занимавшие вначале очень мало места, могут, как оказывается, занять очень много, и уподоблял это таланту». О той же склонности забавляться невинными прятками и ловкой маскировкой говорят его басни и загадки; последние, в форме «пророчеств», почти все содержательны, но полностью лишены остроумия.
Игры и шутки, которыми Леонардо развлекал свое воображение, иногда вводят в немалое недоумение биографов, которые не понимают причины такого поведения. В миланском архиве Леонардо имеются, например, наброски писем к «Диодарию Сорийскому, наместнику священного султаната Вавилонии», и в них художник выставляет себя инженером, направленным в страны Востока для выполнения тех или иных работ, защищается против упреков в медлительности, дает географическое описание городов и гор, повествует о стихийном явлении, случившемся там во время его пребывания, и пр.[147]
Рихтер в 1883 г. хотел доказать по этим отрывкам, что Леонардо в самом деле состоял на службе у египетского султана, где составил свои путевые заметки, и даже принял на Востоке магометанскую религию. Получалось, что он должен был находиться там до 1483 г., до переезда в Милан ко двору герцога. Другие же авторы не затруднились угадать в описаниях мнимого путешествия Леонардо на Восток самые настоящие фантазии юного художника, созданные, может быть, в тоске по возможности повидать свет и испытать приключения.
Еще один плод фантазии Леонардо – это пресловутая «Academia Vinciana», предположение о существовании которой основывается на пяти или шести искусно замаскированных эмблемах. Вазари упоминает эти рисунки, но ничего не говорит об академии[148]. Мюнц, поместивший один узор на обложку своего большого труда о Леонардо, принадлежит к числу тех немногих, кто верит в реальность «Academia Vinciana».
Не исключено, что стремление играть исчезло у Леонардо в более зрелом возрасте, тоже переросло в деятельность исследователя, которая была последним и высшим проявлением его личности. Но тот факт, что оно так долго сохранялось, показывает, сколь медленно расстается со своим детством тот, кто испытывал в детском возрасте высшее, уже недостижимое позднее эротическое блаженство.
VI
Не подлежит сомнению, что современные читатели находят безвкусными все биографии, написанные с точки зрения
