прежде возлагали на всеведущего отца первых детских лет, а позднее начинаем относиться к ним так, как относимся к родным отцам. Предъявляя ту двойственность восприятия, которую уже усвоили в семье, мы тем самым боремся с учителями, в точности как привыкли делать дома. Если не принимать в расчет годы в детской и семейное воспитание, наше поведение по отношению к учителям останется непонятным и непростительным.
В старших классах к нам приходит другой, не менее важный опыт общения с заместителями наших братьев и сестер – с нашими товарищами, но о нем мы поговорим как-нибудь потом. Юбилей гимназии побуждает посвятить этот текст именно учителям.
Мы и смерть[153]
Доклад на заседании общества Бней-Брит[154]
Почтенные председательствующие и дорогие братья!
Прошу не думать, будто я дал своему докладу столь устрашающее название в приступе озорства. Мне известно, что многие вовсе не желают слышать о смерти; быть может, такие люди найдутся и среди вас, и я ни в коем случае не хочу оказаться тем, кто заманил их на собрание, где им придется промучиться добрый час. Вдобавок я мог бы изменить и вторую часть названия доклада – скажем, не «Мы и смерть», а «Мы, евреи и смерть», ведь то отношение к смерти, которое я намерен сегодня обсудить, более всего свойственно нам, евреям.
Полагаю, не составит труда понять, какая причина подтолкнула меня к выбору такой темы для выступления. Вереница ужасных войн свирепствует в наше время и лишает нас ориентиров в жизни. По-моему, в числе тех факторов, что воздействуют на нас и сбивают нас с толку, первое место занимает изменение нашего отношения к смерти.
Каково нынешнее отношение к смерти? Я бы сказал, что оно достойно удивления. В целом мы ведем себя так, как если бы хотели вычеркнуть смерть из нашей жизни; мы словно пытаемся хранить на ее счет гробовое молчание и думаем о ней – как о смерти! Разумеется, невозможно следовать этому отношению беспрепятственно: сама смерть то и дело напоминает о себе. Так что мы время от времени испытываем глубокое потрясение, как если бы нечто необычайное вдруг уничтожило наше ощущение безопасности. Мы восклицаем: «Вот беда!» – когда разбивается отважный летчик или скалолаз, когда при пожаре на фабрике гибнут двадцать молодых работниц, даже когда идет ко дну корабль с несколькими сотнями пассажиров на борту. Особенно сильное впечатление производит на нас смерть кого-то из знакомых; если умирает известный нам N или его брат, мы даже участвуем в похоронах. Но никто не сумел бы вывести из нашего поведения, что мы признаем смерть неизбежной и твердо убеждены в том, что каждому индивидууму суждено от природы умереть. Наоборот, всякий раз мы ищем объяснение, которое сводит эту неизбежность к случайности. Один человек умер, потому что заболел инфекционным воспалением легких (какая тут неизбежность?); другой давно и тяжело болел, но не подозревал об этом; третий скончался от старости и дряхлости… Когда речь заходит о ком-нибудь из нас, евреев, можно подумать, будто ни один еврей на свете никогда не умирал от естественных причин – на худой конец, его залечил доктор, иначе он жил бы и поныне. Конечно, мы допускаем, что рано или поздно всем придется умереть, но это «рано или поздно» принято отодвигать в необозримую даль. Когда у еврея спрашивают, сколько ему лет, он бодро отвечает: «До ста двадцати еще лет шестьдесят!»
Психоаналитическая школа, которую я имею честь представлять, дерзает утверждать, что люди – каждый из нас – в глубине души не верят в собственную смерть. Мы просто не в силах ее вообразить. Если отталкиваться от попыток угадать, как все будет после нашей смерти, кто будет нас оплакивать и пр., нетрудно заметить, что мы сами, собственно говоря, намерены присутствовать при своей кончине в качестве наблюдателей. Словом, отдельному человеку непросто усвоить убеждение в собственной смертности. Когда же появляется возможность познать этот решающий опыт, индивидуум уже не в состоянии внимать каким-либо доводам.
Только черствый или злой человек фантазирует о смерти другого или мечтает о ней. Люди мягкие и добрые, вроде нас с вами, сопротивляются таким мыслям, особенно если смерть другого человека сулит нам выгоду – свободу, положение в обществе, достаток. Если же этому другому все-таки случается умереть, мы им восхищаемся – едва ли не как героем, совершившим выдающееся деяние. Если мы враждовали с ним, то теперь примиряемся и перестаем его критиковать. О мертвых следует говорить хорошее или не говорить ничего; мы с удовольствием соглашаемся начертать на надгробии бывшего недруга малодостоверную хвалебную эпитафию. А когда смерть настигает дорогого нам человека – кого-нибудь из родителей, мужа или жену, брата, сестру, ребенка, друга, – мы оказываемся совершенно беззащитными. Вместе с ним мы хороним наши надежды, упования и радости, отвергаем утешения и не желаем восполнять утрату. Мы ведем себя как люди из рода Азра, умирающие вместе с любимыми[155].
Однако подобное отношение к смерти накладывает глубокий отпечаток на нашу жизнь. Последняя обедняется и словно тускнеет. Наши эмоциональные связи (сама неистовость нашей скорби) превращают нас в тех, кто склонен всячески увиливать от опасности, грозящей нам и нашим близким. Мы не осмеливаемся затевать некоторые, в общем-то необходимые предприятия – летать по воздуху, отправляться в дальние страны, проводить опыты со взрывчатыми веществами. Нас останавливает трезвая, казалось бы, мысль: кто заменит матери сына, жене мужа и детям отца, если произойдет несчастный случай? Между тем все эти предприятия, повторюсь, необходимы. Вы наверняка слышали девиз Ганзы: «Navigare necesse est, vivere non necesse»[156]. Для сравнения вспомним еврейский анекдот: мальчик падает со стремянки, его мать бежит за советом и помощью к раввину, а тот спрашивает: «Объясните мне, как еврейский мальчик залез на стремянку?»
Жизнь, я хочу сказать, теряет содержательность и цель, когда из жизненной борьбы исключается наивысшая ставка, то есть сама жизнь как таковая. Она становится пустой и пресной, как американский флирт, при котором заранее известно, что ничего не случится, тогда как любовная близость в Европе подразумевает, что обоим партнерам приходится помнить о постоянно подстерегающей их опасности. Нам нужно чем-то вознаграждать себя за такое оскудение жизни, и потому мы обращаемся к миру воображаемого, к литературе и театру. На сцене мы находим персонажей, которые умеют умирать, и нам приятно видеть, как умирают другие, а не мы сами. Здесь мы удовлетворяем желание лицезреть жизнь как важнейшую ставку, причем не для нас, а для кого-то
