патологии (патографии). Они говорят, что суждение о великой личности по ее патологиям не позволяет прийти к пониманию значения человека и его деятельности; мол, напрасно тратить время, изучая в великих то, что без труда можно отыскать у всякого другого. Подобная критика столь очевидно несправедлива, что в ней поневоле усматриваешь отговорку или лицемерие. Патография вообще не задается целью сделать понятной деятельность великого человека; раз так, нельзя ставить в упрек, что она не исполняет того, чего никогда не обещала. Истинные мотивы противодействия нашему подходу совсем другие. Их можно разгадать, если принять во внимание то обстоятельство, что биографы по-особому привязываются к своим героям. Они часто выбирают кого-то объектом изучения по той причине, что в силу личных чувств относятся к такому персонажу пристрастно. Далее они работают над его идеализацией, имея целью внести великого человека в разряд инфантильных образцов (и тем самым вновь воскресить детское представление об отце). Преследуя эту цель, они стирают в его облике индивидуальные черты, сглаживают следы жизненной борьбы с внутренними и внешними препятствиями, не признают никаких человеческих слабостей и несовершенств – и выдают холодный, чуждый, идеальный образ вместо человека, которого мы могли бы воспринять как дальнего родича. К сожалению, это широко распространено, и тем самым биографы жертвуют правдой ради иллюзий, в угоду инфантильным фантазиям пренебрегая случаем проникнуть в чудесные тайны человеческой природы[149].
Сам Леонардо со своей любовью к истине и жаждой знаний не отказался бы от повода разгадать по малым странностям и загадкам своей натуры условия душевного и интеллектуального развития. Поступая так за него, мы тем воздаем ему почести. Мы не умаляем его величия, анализируя жертву, которой потребовало развитие из ребенка во взрослого, и сопоставляя факторы, наложившие трагическую печать неудачи на его личность.
Мы решительно заявляем, что никогда не причисляли Леонардо к невротикам или, по неудачному выражению, к «нервнобольным». Всякий, кого смущает, что мы вообще отваживаемся применять к нему взгляды, почерпнутые из патологии, на самом деле крепко держится за предрассудки, от которых мы сами уже успели отказаться. Мы не думаем, что возможно провести резкую границу между здоровьем и болезнью, между нормальным и нервным; что невротические черты должны считаться доказательством общего несовершенства человека. Ныне известно, что невротические симптомы служат заместителями неких вытесненных действий, которые нам надлежало выполнить в период нашего развития из ребенка в культурного человека; мы все выполняем подобные замещения, а их число, насыщенность и распределение дают на практике понятие о болезни и позволяют выносить заключения о конституциональном несовершенстве. По скудным сведениям о личности Леонардо возникает побуждение отнести его к тому невротическому типу, который мы называем навязчивым; далее можно сопоставить его с одержимыми навязчивыми мечтаниями невротиками, а его задержки сравнить с их так называемыми абулиями[150].
Целью нашей работы было объяснить задержки в сексуальной жизни Леонардо и его художественной деятельности. Памятуя об этом, мы позволим себе подвести общий итог всему, что удалось выяснить о ходе развития его психики.
У нас нет сведений о его наследственности, зато мы знаем, что случайные обстоятельства детства оказали на него глубокое и вредное влияние. Факт незаконного рождения почти до пятого года жизни избавлял его от влияния отца, предоставлял мальчика нежному попечению матери, для которой сын был единственным утешением. Заласканный ею до преждевременного сексуального развития, он неизбежно должен был вступить в стадию инфантильной половой деятельности, о которой имеется единственное достоверное свидетельство – пыл инфантильного сексуального исследования. Желание смотреть вокруг и познавать более всего возбуждалось в нем ранними детскими впечатлениями; эрогенная ротовая зона приобрела значение, которое сохранилось у него навсегда. Из позднейшего противоположного поведения (чрезмерная жалость к животным и т. д.) можно заключить, что в этом периоде детства у него не было недостатка в сильных проявлениях садизма.
Могучее вытеснение оборвало это детское увлечение и установило предрасположенности, которые должны были сделаться явными в период полового созревания. Отвращение ко всякой грубой чувственности стало наиболее заметным результатом превращения; Леонардо вел целомудренную жизнь и производил впечатление бесполого существа. Когда волна полового возбуждения проснулась в юноше, он вовсе не заболел, не ступил на стезю поиска дорогих и вредных заменителей; немалая доля сексуального влечения благодаря раннему оформлению сексуальной любознательности смогла сублимироваться в стремление к познанию как таковому и потому избежала вытеснения. Малая же часть либидо осталась сосредоточенной на сексуальных целях, отсюда атрофированная половая жизнь взрослого Леонардо. Вследствие вытеснения любви к матери эта малая часть превратилась в гомосексуальность и стала выражаться в идеализированной любви к мальчикам. В бессознательном сохранилась фиксация на матери и на блаженных воспоминаниях об отношениях с нею; но какое-то время она пребывала в пассивном состоянии. Так вытеснение, фиксация и сублимация все внесли вклад в развитие полового влечения и духовной жизни Леонардо.
Из неведомого для нас детства Леонардо вынырнул уже готовым художником и скульптором. Это специфическое дарование могло усилиться благодаря раннему пробуждению в первые детские годы стремления наблюдать. Нам хотелось бы показать, как именно художественная деятельность происходит из основных душевных влечений, но, увы, здесь нам изменяют доступные средства анализа. Поэтому мы довольствуемся установлением того факта – ныне он вряд ли оспаривается, – что творчество художника служило также выходом для сексуального влечения; вспомним сообщение Вазари, что головы улыбающихся женщин и красивых мальчиков, то есть изображения сексуальных объектов, были первыми художественными опытами Леонардо. В юношеские годы он работал, как кажется, вполне свободно и быстро. Сам себя он растил в подражание отцу, а в Милане, где судьба послала ему заместителя отца в лице герцога Лодовико Моро, пережил пору расцвета мужественности и художественного творчества. Но вскоре сбылось выведенное нами положение, что почти полное подавление настоящей половой жизни не сулит благоприятных условий для деятельности сублимированного сексуального влечения. Для этой деятельности важна настоящая половая жизнь, а потому активность Леонардо и способность быстро принимать решения начали в нем ослабевать; склонность мешкать и затягивать работу проявилась уже, по-видимому, в «Тайной вечере» и определила (с учетом погрешностей в технике) участь этого великого произведения. Если коротко, в Леонардо медленно зрел процесс, который можно уподобить регрессии у невротиков. Развившийся при половом созревании художник понемногу отступал перед сложившимся в детстве исследователем; вторая сублимация эротических устремлений освободила место для более ранней, возникшей при первом вытеснении. Он стал исследователем – вначале на службе искусства, а затем полноценно, отринув искусство. С потерей покровителя, заменившего ему отца, и с последующим омрачением жизни регрессивное замещение нарастало. Он сделался «impacientissimo al pennello» (нетерпимым к живописи), как сообщали в переписке маркграфине Изабелле д'Эсте,
