другого. Пожалуй, мы ничуть не возражали бы против смерти, не предполагай та конец жизни, которая дается человеку всего один раз. Представляется чрезмерно жестоким, что жизнь отчасти схожа с шахматной партией: один-единственный неверный ход может привести к проигрышу, зато отыграться в следующей партии уже не удастся. В области вымысла мы находим то разнообразие жизней, в котором испытываем потребность. Мы умираем заодно с персонажами, но сами остаемся жить, а в дальнейшем умираем снова, уже с другим героем и без малейшего для себя ущерба.
Меняет ли война это наше отношение к смерти? Конечно, меняет, и очень сильно. Наш договор со смертью, если можно так выразиться, перестает соблюдаться. Больше не получается пренебрегать смертью, приходится в нее поверить. На войне люди умирают по-настоящему, причем не редко, а во множестве, подчас десятками тысяч в день. Кроме того, смерть перестает быть случайностью. Да, со стороны может показаться, будто пуля именно случайно поражает одного человека и минует другого, однако обилие смертей быстро уничтожает это ощущение случайности. Разумеется, интерес к жизни при этом возобновляется, жизненное содержание полностью возвращается.
Следует, наверное, разделить людей на две категории – на тех, кто сам участвует в войне и рискует собственными жизнями, и на тех, кто остается дома и кому приходится опасаться разве что утраты близких, которые могут умереть от раны или от болезни. Было бы любопытно и познавательно располагать возможностью изучения того факта, какие душевные изменения у воюющих влечет за собой готовность к самопожертвованию. Увы, я об этом ничего не знаю, поскольку, как и вы все, принадлежу ко второй категории, к тем, кто сидит дома и терзается страхом за дорогих нам людей. На мой взгляд, та апатия, тот паралич воли, что присущ мне наряду с другими людьми в том же положении, во многом определяется тем обстоятельством, что мы более не в силах поддерживать прежнее отношение к смерти, а какого-то нового отношения еще не отыскали. Быть может, этим поискам будет способствовать попытка сопоставить два различных отношения к смерти – то, которое мы вправе приписать древнему человеку первобытных времен, и то, что имеется в каждом из нас, чурается нашего сознания и таится в глубочайших слоях нашей душевной жизни.
До сих пор я не поведал вам, дорогие братья, ничего такого, о чем вы сами бы не знали, чего вы сами бы не чувствовали. Теперь же воспользуюсь возможностью рассказать вам нечто такое, о чем вы вряд ли осведомлены, а также нечто такое, что наверняка вызовет у вас недоверие. Что ж, я заранее готов с этим смириться.
Итак, каково было отношение к смерти у первобытного человека? Это отношение кажется крайне примечательным, оно лишено какой бы то ни было цельности и даже в чем-то противоречиво. Однако впоследствии мы поймем причину этой противоречивости. Дикарь, с одной стороны, принимал смерть всерьез, видел в ней отрицание жизни и в этом смысле ею пользовался, но, с другой стороны, отвергал смерть, фактически от нее отстранялся. Как такое возможно? К смерти другого человека – чужака, врага – он относился совершенно иначе, нежели к собственной. Гибель другого не вызывала у него возражений, он воспринимал это событие как уничтожение препятствия и потому к ней стремился. Первобытный человек был страстным существом, свирепым и коварным, словно зверь. По общему мнению, большинству диких зверей свойственно жить инстинктами, как и дикарям, и эти инстинкты ничуть не мешают убивать и разрывать на куски существ своей же породы. Зверь убивает охотно, не ведая сомнений.
Древняя история человечества тоже полна убийств. Сегодня древняя история в том виде, в каком изучают ее наши дети в школе, есть, в сущности, непрерывная череда истреблений. Смутное ощущение вины, изначально присущее человечеству и во многих религиях воплотившееся в признание исконной, если угодно, виновности, или первородного греха, можно счесть, по всей видимости, памятью о тех преступлениях, за которые несут ответственность первобытные люди. Из христианского вероучения мы также можем догадаться, в чем состояли эти преступления. Если Сын Божий пожертвовал своей жизнью ради искупления первородного греха человечества, то, согласно закону талиона, который предписывает воздаяние мерой за меру, этим грехом было убийство, умерщвление. Лишь оно могло потребовать в виде возмездия такой жертвы, как жизнь. А поскольку первородный грех был виной перед Богом-отцом, значит, наидревнейшим преступлением человечества надлежит признать умерщвление прародителя в кочевой общине первобытных людей, в памяти которых образ убитого позже преобразился в божество. В своей книге «Тотем и табу» (1913) я постарался собрать доказательства в пользу такого понимания изначальной вины.
Впрочем, позволю себе отметить, что учение о первородном грехе отнюдь не придумано христианством; это осколок древнейших верований, долгое время сохранявшийся в подземных течениях, так сказать, разных религий. Иудаизм старательно отодвигал в сторону эти смутные воспоминания человечества – и, быть может, именно поэтому лишился права считаться мировой религией[157].
Но вернемся к первобытному человеку и его отношению к смерти. Мы разобрали, как он относился к гибели чужака. Собственная смерть была для него столь же невообразимой и неправдоподобной, как для любого из ныне живущих. При этом порою случалось, что оба представления о смерти, несмотря на свою противоположность, смыкались и вступали между собой в конфликт; такое слияние имело важнейшее значение и было чревато далеко идущими последствиями. Имеются в виду случаи, когда первобытный человек видел, как умирает кто-то из его близких – жена, ребенок, друг, – которых он любил точно так же, как мы любим своих близких, ведь любовь – чувство не менее древнее, чем кровожадность. Тогда он убеждался на опыте, что сам может умереть, ибо каждый из тех, кого он любил, был частицей его «я»; правда, в каждом из этих любимых была и частица, ему чуждая. Согласно законам психологии, верным по сей день, а в первобытные времена господствовавшим безусловно, эти любимые оказывались для него одновременно и чужаками, врагами, вызывавшими негативные чувства.
Философы утверждают, что интеллектуальная загадка смерти побуждала первобытного человека к размышлениям и становилась отправной точкой любого умозрительного рассуждения. Мне кажется правильным немного уточнить и ограничить это утверждение. Человеческую любознательность развивали не упомянутая интеллектуальная загадка и не каждый случай смерти, а конфликты чувств из-за смерти любимого, но все-таки чужого и ненавистного человека. Много позже из этого конфликта чувств родилась психология. Первобытный человек уже не мог отвергать смерть; собственное горе отчасти раскрыло ему, что она такое, однако он по-прежнему не хотел ее признавать, поскольку не мог вообразить умершим самого себя. В итоге был достигнут компромисс: дикарь
