сыном – и слишком ранним развитием эротики последнего похитила у него часть его мужественности. Материнская любовь к грудному ребенку, которого кормят и за которым ухаживают, есть нечто гораздо более важное и захватывающее, нежели позднейшее чувство к подрастающему сыну. Это подлинная любовная связь, вполне утоляющая не только все духовные желания, но и все физические потребности; если она олицетворяет одну из форм счастья, достижимого для человека, то это прямо связано с возможностью без упрека удовлетворять давно вытесненные желания, так называемые извращения[136]. В самом счастливом браке отец чувствует, что ребенок, в особенности маленький сын, становится его соперником; отсюда берет начало глубоко укорененная в бессознательном неприязнь.
Когда Леонардо взрослым снова встретил эту блаженно-восторженную улыбку, которая некогда играла на губах ласковой матери, он уже давно пребывал во власти задержки, не позволявшей ему тосковать по такой ласке женских уст. Будучи состоявшимся художником, он постарался кистью создать эту улыбку заново; он вставлял ее во все свои картины – и в те, которые творили под его началом ученики; наделял ею Леду, Иоанна Крестителя и Бахуса. Два последних образа – вариации одного и того же типа. Мутер говорит: «Леонардо превратил библейского мужа, питавшегося акридами[137], в Бахуса, в юного Аполлона, который с загадочной улыбкой, скрестив стройные ноги, смотрит на нас чувственным взором». Эти картины дышат мистикой, в тайну которой не дерзаешь проникать; разве что можно попытаться восстановить ее связь с прежними творениями Леонардо. Фигуры, как и прежде, двуполы, но уже не в смысле фантазии о коршуне: это прекрасные юноши, женственно изящные, с женственными формами; они не опускают взгляда, смотрят со скрытым торжеством, словно ведая о грядущем счастье, о котором надлежит молчать; знакомая обольстительная улыбка заставляет предугадывать любовную тайну. Нельзя исключать того, что Леонардо в этих образах отрекался от невзгод своей половой жизни и подавлял ту посредством искусства, воплощая желания завороженного матерью мальчика в блаженном слиянии мужской и женской сущностей.
V
Среди записей в дневнике Леонардо одна приковывает внимание читателя многозначительностью содержания – и крошечной формальной ошибкой.
Он пишет в июле 1504 г.:
«Adi 9 di Luglio 1504 mercoledi a ore 7 mori Ser Piero da Vinci, notalo al palazzo del Potesta, mio padre, a ore 7. Era d'eta d'anni 80, lascio 10 figlioli maschi e 2 femmine»
«Девятого июля 1504 г. в среду, в 7 часов утра, умер сер Пьеро да Винчи, нотариус во дворце Подеста и мой отец; умер в 7 часов. Ему было 80 лет; он оставил 10 детей мужского пола и 2 женского».
В записи говорится о смерти отца Леонардо. Небольшая ошибка в форме заключается в том, что определение времени (a ore 7) повторяется дважды, как если бы Леонардо к концу фразы позабыл, о чем писал вначале. Это сущая мелочь, которой пренебрег бы всякий, кроме психоаналитика, не заметил бы ее вовсе или, привлеки кто-либо его внимание, сказал бы, что так могло случиться по рассеянности или под воздействием аффекта, а потому нет нужды придавать ей значения.
Психоаналитик думает иначе; для него все имеет значение как проявление скрытых душевных процессов; он давно усвоил, что забывание или повторение значимы и что благодаря «рассеянности» возможно разгадать скрытые побуждения.
Можно сказать, что эта записка, подобно счету на погребение Катарины и расходам на учеников, знаменует случай, когда Леонардо не удалось справиться с аффектом, когда тщательно скрываемое выразилось в искаженном виде. Они схожи даже формой: налицо та же педантичная точность и то же превознесение цифр[138].
Повторения такого рода мы называем непроизвольными. Это отличное вспомогательное средство распознавания аффектов. Вспомним, например, негодующую речь святого Петра против своего недостойного заместителя на земле из дантовского «Рая»:
Quegli ch'usurpa in terra il luogo mio,
Il luogo mio, il luogo mio che vaca
Nella presenza del Figliuol di Dio,
Fatto ha del cimitero mio cloaca[139].
Без аффективной задержки эта запись в дневнике могла бы гласить приблизительно следующее: «Сегодня в 7 часов умер мой отец, сер Пьеро да Винчи, мой бедный отец!» Однако непроизвольное искажение отсылает к самому малозначимому факту в сообщении о смерти, к часу кончины, и отнимает у этой записи все эмоции; мы догадываемся, что здесь нечто скрывают и вытесняют.
Сер Пьеро да Винчи, нотариус и потомок нотариусов, был человеком энергичным, благодаря чему добился уважения и приобрел благосостояние. Он был женат четырежды; две его первые жены умерли бездетными, лишь третья подарила ему в 1476 г. первого законного сына (тогда Леонардо было уже двадцать четыре года и он давно променял отчий дом на мастерскую своего учителя Верроккьо); от четвертой, последней жены, на которой женился в пятьдесят лет, сер Пьеро завел еще девять сыновей и двух дочерей[140].
Несомненно, отец сыграл важнейшую роль в психосексуальном развитии Леонардо, не только отрицательную ввиду своего отсутствия в первые годы жизни мальчика, но и позитивную, благодаря присутствию в позднейшие его детские годы. Тот, кого ребенком влечет к матери, не может не желать занять место отца; он отождествляет себя с ним в фантазиях и позже ставит себе целью его превзойти. Когда Леонардо, еще не достигнув пяти лет, попал в дом своего деда, молодая мачеха Альбиера наверняка заместила мать в его чувствах, и он, естественно, оказался в положении соперничества с отцом. Склонность к гомосексуальности проявляется, как известно, лишь с приближением полового созревания. Когда для Леонардо наступила эта пора, отождествление с отцом потеряло всякий смысл для его половой жизни, зато сохранилось в прочих областях жизнедеятельности. Мы знаем, что он любил мишуру, помпу и красивые одежды, держал слуг и лошадей, несмотря на то что, по словам Вазари, «много больше сделал на словах, чем на деле». Причину такого пристрастия к показному блеску мы видим не только в любви к красоте, но также в навязчивом стремлении подражать отцу и стараться того превзойти. Отец проявил снисходительность к его матери, бедной крестьянской девушке, а потому в сыне осталось побуждение играть знатного человека, стремление «to out-herod Herod»[141] («переиродить Ирода»), показать отцу, каковы истинные знатность и благородство.
Несомненно, настоящий художник чувствует себя в отношении своих творений отцом. Для художественного творчества Леонардо отождествление с отцом имело роковые последствия. Он создавал свои творения и больше о них не заботился, как его собственный отец не заботился о нем самом.
