любят представлять себя через своих теоретиков как некую исходно обособленную половую группу, как промежуточную ступень развития, «третий пол». Это мужчины, которые, по их словам, органически лишены влечения к женщинам, зато испытывают влечение к мужчинам. Конечно, по гуманистическим соображениям можно подписаться под их требованиями, однако следует настороженно воспринимать такие теории, которые не принимают во внимание психическое происхождение гомосексуальности. Психоанализ позволяет заполнить этот пробел и подвергнуть проверке утверждения гомосексуалистов. Пока мы преуспели только в работе с ограниченным кругом лиц, но все предпринятые до сих пор исследования привели к одному и тому же удивительному результату[113]. У всех наших гомосексуальных пациентов отыскалось в детстве очень сильное эротическое влечение к лицу женского пола, обыкновенно к матери, впоследствии позабытое; оно вызывалось или поощрялось чрезмерной нежностью самой матери и далее подкреплялось оттеснением отца в жизни ребенка. Задгер указывает, что матери гомосексуальных пациентов часто оказывались мужеподобными женщинами с крепким характером, вполне способными лишить отца подобавшего ему положения; мне самому тоже случалось наблюдать подобное, но более сильное впечатление произвели на меня те случаи, где отец отсутствовал с самого начала или рано исчез, так что мальчики сразу подпадали под женское влияние. Кажется, пожалуй, что присутствие в семье сильного отца служит залогом того, что сын примет правильное решение при выборе объекта – то есть его будет привлекать противоположный пол[114].
После этой предварительной стадии наступает превращение, механизм которого нам известен, но побудительные причины которого мы еще не понимаем. Детская любовь к матери не может дальше развиваться сознательно и подвергается вытеснению. Мальчик подавляет в себе любовь к матери, ставит самого себя на ее место, отождествляет себя с матерью и берет собственную личность за образец, выбирая схожие объекты любви. Так он становится гомосексуальным; в сущности, он возвратился к аутоэротизму, потому что мальчики, которых теперь любит взрослый, являются заместителями, этакими воплощениями его собственной детской личности: он любит их так, как мать любила его самого ребенком. Мы говорим, что он находит объекты любви в нарциссизме, ибо греческий миф называет Нарциссом юношу, который предпочитал собственное отражение всему остальному и который был обращен в прекрасный цветок того же имени.
Более глубокие психологические соображения оправдывают то утверждение, что мужчина, обретший гомосексуальность, бессознательно продолжает фиксироваться на хранящемся в воспоминаниях образе матери. Подавляя любовь к матери, он сохраняет это чувство в своем подсознании и хранит ему верность. Кажется, что он влюбленно бегает за мальчиками, но на самом деле попросту сторонится других женщин, которые могли бы склонить его к неверности. Отдельные случаи прямого наблюдения также показывают, что мужчина, будто бы чувствительный исключительно к мужскому очарованию, вообще-то подлежит притягательной силе женщин ничуть не меньше нормальных мужчин; однако он неизменно спешит переместить полученное от женщины возбуждение на мужской объект и тем самым снова и снова приводит в действие механизм, посредством которого приобрел свою гомосексуальность.
Мы далеки от того, чтобы преувеличивать значимость этих объяснений психического происхождения гомосексуальности. Ясно, что они резко противоречат официальным теориям поборников гомосексуализма, но мы знаем, что они недостаточно всеобъемлющи для окончательного и полного разъяснения проблемы. Именуемое гомосексуальностью в практических целях может обуславливаться разнообразными психосексуальными задержками, а указанный нами путь может оказаться всего лишь одним из многих, верным всего для одного типа гомосексуальности. Также нужно прибавить, что при этом типе гомосексуальности число случаев, в которых выполнены все требуемые условия, намного превосходит число тех случаев, когда налицо тот же результат, но ослабленный; нельзя отрицать воздействие неведомых нам конституциональных факторов, которым другие обыкновенно приписывают происхождение всей гомосексуальности. Мы вообще не нашли бы повода затрагивать психическое происхождение изучаемой нами формы гомосексуальности, не существуй в обществе веского предположения, будто Леонардо, фантазия о коршуне которого послужила нам отправной точкой, принадлежал к этому типу гомосексуалистов.
О половом поведении великого художника и исследователя известно прискорбно мало, но приходится допустить, что свидетельства его современников не являются грубыми преувеличениями и заблуждениями. Потому нам привычно представлять его человеком, половая потребность и активность которого были существенно понижены, как если бы некое высокое устремление вознесло его над общей животной потребностью человечества. Оставим в стороне вопрос, искал ли он когда-нибудь непосредственного полового удовлетворения (и каким способом) или мог совсем обойтись без него. При этом ничто не возбраняет нам искать у него те желания, которые других властно толкают к сексуальному действию, поскольку невозможно вообразить душевную жизнь человека, в построении которой не принимало бы участия сексуальное влечение в широком смысле слова (либидо), пусть даже отклоняясь далеко от своей первоначальной цели или замедляясь в исполнении по какой-либо причине.
Мы не вправе ожидать от Леонардо чего-то большего, нежели следов непревращенного сексуального влечения. Последние, впрочем, по своей направленности позволяют причислить его к гомосексуалистам. Давно признано, что он брал в ученики только очень красивых мальчиков и юношей. Он был к ним добр и снисходителен, заботился о них, сам ухаживал за ними, когда они болели, как мать ухаживает за своими детьми и как его собственная мать могла бы ухаживать за ним. Поскольку отбор производился именно по красоте, а не по таланту, то ни один из них – ни Чезаре да Сесто, ни Дж. Бонифатио, ни Андреа Салаино, ни Франческо Мельци, ни другие – не сделался значительным художником, они исчезли после смерти учителя, не оставив заметного отпечатка в истории искусств. Прочих же, которые по своему творчеству могут считаться его учениками, – того же Луини или Бацци по прозвищу Содома[115] – он, по-видимому, лично не знал.
Нам, безусловно, могут возразить, что отношение Леонардо к его ученикам не имеет ничего общего с половыми мотивами и не дает возможности выносить какие-либо суждения о его половых склонностях. На это мы осторожно заметим, что наше понимание объясняет некоторые странные особенности поведения художника, которые иначе останутся по-прежнему загадочными. Леонардо вел дневник, делал в нем записи мелким почерком, справа налево, и заносил туда пометки, предназначавшиеся ему самому. В этом дневнике он, что забавно, обращается к самому себе на «ты»: «Изучи у маэстро Лука умножение корней»; «Пусть маэстро д'Абакко покажет тебе квадратуру круга». Вот запись по поводу одного путешествия: «Еду по делам садоводства в Милан… Вели изготовить два дорожных сундука. Прикажи Больтрафио показать тебе токарный станок и обработать на нем камень. Оставь книгу для маэстро Андреа Тодеско»[116]. А вот пометка совсем иного рода: «Ты должен показать в твоем сочинении, что земля есть звезда, как луна или вроде того, и так докажешь благородство нашего мира» (Herz-feld
