что наш психоанализ уже в первом своем применении ведет к непростительному посрамлению памяти великого и непорочного человека. Очевидно, что негодование не раскроет нам смысл детской фантазии Леонардо; при этом сам художник недвусмысленно в ней признавался, и нельзя отвергать нашу догадку – если угодно, убежденность, – что фантазия такого рода обладает двойным значением, как и все прочие творения психики, будь то сон, видение или горячечный бред. Поэтому надлежит выслушать дальнейший отчет об аналитической работе, ведь в ней еще не сказано последнего слова.
Склонность брать в рот мужской орган и его сосать, причисляемая в достойном обществе к отвратительнейшим извращениям, нередко встречается у нынешних женщин (а также широко встречалась в старину, что доказывают древние изваяния); по всей видимости, в состоянии влюбленности его отталкивающий характер притупляется. Фантазии, порождаемые такой склонностью, врачи находят и у тех женщин, которые не осознают возможности подобного полового удовлетворения, читая «Сексуальную психопатологию» Крафт-Эбинга[93] или иные сочинения. Судя по всему, женщинам не составляет труда создавать непроизвольно такие фантазии об исполнении желаний[94]. Дотошная проверка покажет, что это видение и явление, сурово осуждаемые моралью, имеют своим истоком вполне безобидное и невинное переживание. Они воспроизводят в ином облике ситуацию, в которой мы все когда-то с удовольствием пребывали, когда в грудном возрасте (essendo io in culla[95]) брали в рот сосок матери или кормилицы, чтобы его пососать. Органическое запечатление этого опыта, нашего первого жизненного наслаждения, откладывается, несомненно, в нас; а когда ребенок знакомится позже с выменем коровы, которое по своей функции сходно с грудным соском, а по форме и положению на брюхе напоминает пенис, достигается предварительная ступень для позднейшего образования отвратительной сексуальной фантазии.
Мы понимаем теперь, почему Леонардо относил воспоминание о мнимой встрече с коршуном к своему грудному возрасту. За этой фантазией прячется всего-навсего воспоминание о сосании материнской груди, сцене естественной красоты, которую он, как и многие другие художники, брался изображать кистью в образах Богоматери и Ее Младенца. Нужно отметить, что мы по-прежнему кое-чего не понимаем здесь и потому не должны упускать из виду: это воспоминание, одинаково важное для обоих полов, переработано мужчиной Леонардо в пассивную гомосексуальную фантазию. Оставим пока в стороне вопрос о связи между гомосексуальностью и сосанием материнской груди, скажем лишь, что молва и вправду наделяла Леонардо гомосексуальными побуждениями. При этом нам безразлично, подтвердилось или нет обвинение против молодого Леонардо, ибо не фактическое действие заставляет нас признавать кого-либо извращенцем, а эмоциональная установка.
Другая непонятная черта детской фантазии Леонардо усугубляет наш интерес. Мы объясняем фантазию через кормление грудью и считаем, что мать заменяется коршуном. Откуда взялся этот коршун и как он очутился в видении?
Напрашивается следующая догадка, причем столь отдаленная, что хочется от нее отказаться. В священных иероглифах древних египтян мать на самом деле представлялась как коршун[96]. Еще египтяне поклонялись богине-матери, каковую воображали как женщину с головой коршуна – или со многими головами, из которых одна была птичьей[97]. Эту богиню звали Мут; случайно ли совпадение с нашим словом «мать» (Mutter)? Значит, имеется все же некая связь между коршуном и матерью, но в чем она может нам помочь? Вряд ли нужно ожидать, что Леонардо о том знал, ведь прочесть иероглифы удалось только Франсуа Шампольону (1790–1832)[98].
Любопытно поинтересоваться, каким путем древние египтяне пришли к пониманию коршуна как символа материнства. Религия и культура египтян изучались уже греками и римлянами, и задолго до того, как мы получили возможность читать египетские письмена, в нашем распоряжении имелись отрывочные сведения о них в сохранившихся сочинениях классической Античности. Частично это сочинения известных авторов – Страбона, Плутарха, Аммиана Марцеллина[99]; частично же они составлены позабытыми писателями и сомнительны по своему происхождению и времени появления – скажем, как «Иероглифика» Гораполлона Нильского[100] или дошедшая до нас книга восточной жреческой мудрости под именем бога Гермеса Трисмегиста[101]. Из этих источников мы узнаём, что коршун считался символом материнства потому будто, что все эти птицы – самки, что в этой породе нет мужского пола[102]. Противоположная коршунам порода тоже была известна античному естествознанию: думали, что жуки-скарабеи, которых почитали египтяне, все сплошь самцы[103].
Как же совершалось оплодотворение коршунов, если они все были самками? Хорошее разъяснение дается у Гораполлона[104]: в известное время эти птицы замирали прямо в полете, раскрывали свои влагалища – и зачинали от ветра.
Неожиданно мы столкнулись с необходимостью признать вполне вероятным то, что еще недавно отвергали как абсурдное. Не исключено, что Леонардо был знаком с научной сказкой, которой коршун обязан тем, что египтяне применяли его изображение для обозначения понятие «мать». Ведь он много читал и проявлял интерес ко всем областям литературы и знания. В «Codex Atlanticus» приводится перечень всех имевшихся у него в определенное время книг[105], а также многочисленные заметки о других книгах, одолженных у друзей; если доверять извлечениям Рихтера из его записок, едва ли возможно переоценить количество прочитанного Леонардо[106]. Среди этих книг не было недостатка в сочинениях по естествознанию и в современных произведениях; все эти книги были в то время уже напечатаны, ибо Милан являлся в Италии центром нового ремесла книгопечатания.
Продолжая наше изучение, мы находим известие, которое превращает в уверенность возможность того, что Леонардо знал сказку о коршуне. Ученый издатель и комментатор Гораполлона дал такое примечание к уже цитированному тексту: «Caeterum hanc fabulam de vulturibus cupide amplexi sunt Patres Ecclesiastici, ut ita argumento ex rerum natura petito refutarent eos, qui Virginis partum negabant; itaque apud omnes fere hujus rei mentio occurrit» («Впрочем, история о коршуне была охотно подхвачена отцами церкви, дабы опровергнуть всех, кто, ссылаясь на естественный порядок природы, отказывался верить в непорочное зачатие. О сем говорилось почти у каждого из них»).
Итак, басня об однополости и способе зачатия у коршунов, в отличие от сходной басни о скарабеях, никак не может считаться лишенным мало-мальского значения анекдотом; отцы церкви опирались на нее, выдвигая естественно-исторический аргумент против тех, кто дерзал сомневаться в священной истории. Если надежнейшие источники Античности уверяли, что коршуны оплодотворяются от ветра, почему бы чего-то подобного не могло однажды произойти с женщинами? Вследствие этого «почти все» отцы церкви старались пересказывать басню о коршунах, и едва ли можно сомневаться в том, что она благодаря такому могущественному покровительству стала известна и Леонардо.
Теперь можно восстановить происхождение фантазии Леонардо о коршуне: однажды ему случилось прочесть – у
