бесчисленное множество всего остального, как было ему привычно по беспредельным и неистощимым исследованиям природы. Он уже не в силах был ограничивать свои запросы, обособлять художественное произведение, вырывать то из широкого всемирного соотношения, где оно занимало отведенное место. После непосильных стараний выразить на холсте все, что наполняло его мысли, он нередко вынужден бывал бросать дело незаконченным или объявлять оное таковым.
Художник некогда нанял исследователя себе в помощь, но со временем слуга сделался сильнее и подчинил бывшего господина.
Когда в складе характера той или иной личности видится единственное чрезмерно выраженное влечение, как любознательность у Леонардо, то для объяснения этой особенности принято ссылаться на некую предрасположенность (об органической природе мало что достоверно известно). Психоаналитическое исследование нервнобольных позволило высказать два дополнительных предположения, подтверждение которых мы с удовольствием обнаруживаем в каждом отдельном случае. Мы считаем возможным, что чрезмерная предрасположенность возникает уже в раннем детстве человека и что ее господство подкрепляется впечатлениями детской жизни; также мы думаем, что для своего усиления она сначала опирается на сексуальные влечения, а потому впоследствии может заменить собой часть сексуальной жизни индивидуума. Такой человек будет, например, заниматься исследованиями с той страстью, с какой другой отдается любви; он способен исследовать вместо того, чтобы любить. Отважимся заметить, что о подкреплении сексуальностью можно говорить не только применительно к исследованиям, но и во многих других случаях, когда налицо некое сильное увлечение.
Наблюдение за повседневной жизнью показывает, что большинству людей удается перенаправлять значительную долю полового влечения на профессиональную деятельность. Половое влечение особенно приспособлено для того, чтобы обеспечивать такой вклад, поскольку оно наделено способностью к сублимации, то есть может подменять свою ближайшую цель другими по обстоятельствам – целями более значимыми и не связанными с сексуальностью. Мы считаем такое превращение доказанным, если из истории детства, то есть из истории душевного развития человека, выясняется, что какое-то сильно выраженное влечение служило сексуальному интересу. Дальнейшее подтверждение находится, если в зрелом возрасте наблюдается поразительный недостаток сексуальной активности, как если бы ее отчасти заменила деятельность этого могучего влечения.
Приложение данного объяснения к случаям чрезмерной увлеченности исследованиями кажется особенно затруднительным потому, что за детьми крайне неохотно признают серьезные устремления и вообще половые интересы. Между тем эти затруднения легко преодолимы. О любознательности маленьких детей свидетельствует их неустанное желание задавать вопросы, которое взрослому кажется загадочным, пока он не догадается, что все эти вопросы – об одном и том же, а нескончаемыми выглядят потому, что ребенок заменяет ими один-единственный вопрос, который не может задать. Когда ребенок становится старше и осведомленнее, эта любознательность нередко и внезапно исчезает. Полное разъяснение происходящего нам дает психоаналитическое исследование, которое показывает, что многие дети – может быть, даже большинство, и уж точно наиболее одаренные – приблизительно с третьего года жизни переживают тот период, каковой можно назвать периодом инфантильного сексуального исследования. Насколько нам известно, любознательность просыпается у детей этого возраста не сама собой, она пробуждается под впечатлением некоего важного переживания (скажем, рождения сестры или брата) или вследствие испуга перед таким событием ввиду внешних обстоятельств; так или иначе, ребенок видит угрозу своим эгоистическим интересам. Исследование направляется на вопрос, откуда появляются дети, как если бы велись поиски способов предупредить это нежелательное явление. А потому мы с изумлением узнаем, что дети отказываются верить объяснениям взрослых, в частности горячо отвергают исполненную мифологического смысла сказку об аисте; это акт недоверия знаменует начало умственной самостоятельности: ребенок часто вступает в противостояние со взрослыми и никогда, собственно говоря, не прощает их до конца за обман и сокрытие правды. Он исследует собственными путями, угадывает нахождение младенца в утробе матери и, подчиняясь своим половым влечениям, строит теории о рождении детей из еды или через кишечник, а еще гадает о труднопостижимой роли отца. В эту пору у него складывается представление о половом акте, который мнится ему чем-то злонамеренным и насильственным. Поскольку его собственная половая конституция еще не созрела для цели деторождения, то исследование вопроса, откуда берутся дети, неизбежно обрывается и не может быть доведено до конца. Впечатление от этой неудачи при первой пробе умственной самостоятельности длится долго и способно, полагаю, вызывать глубокое уныние[84].
Когда период инфантильного сексуального исследования завершается из-за активного вытеснения, у влечения к исследованиям остаются три возможности, благодаря ранней связи с сексуальными интересами. Во-первых, исследование может разделить участь сексуальности; любознательность затормаживается, а свобода умственной деятельности может ослабнуть на всю оставшуюся жизнь, особенно после того, как при посредстве религиозного воспитания в жизнь ребенка вводится новая умственная задержка. Таков тип, склонный к невротическому торможению. Хорошо известно, что умственная слабость, приобретенная таким вот образом, немало способствует возникновению и развитию нервических болезней. Во втором типе умственное развитие является достаточно сильным и может противостоять помехам сексуального вытеснения. Через некоторое время после прекращения инфантильного сексуального исследования, когда рассудок укрепляется, удается, благодаря старой связи, обойти сексуальное вытеснение, и тогда подавленное сексуальное исследование возвращается из бессознательного в виде склонности к навязчивым размышлениям – разумеется, в обезображенной, искаженной форме, но могучей настолько, чтобы сделать само мышление сексуальным и окрасить умственные операции наслаждением и страхом, присущими сексуальным процессам. Исследование превращается в сексуальную активность, едва ли не сводится к нему, а ощущение от порядка представлений в разуме и наличия объяснений заменяется сексуальным удовлетворением; непрестанность же и ненасытность детской любознательности воплощается в том, что этим размышлениям не бывает конца, а столь желанное ощущение умственного успеха выглядит, по сути, недостижимым.
Третий тип, самый редкий и совершенный, в силу особой предрасположенности избегает как умственной задержки, так и невротического навязчивого мышления. Сексуальное вытеснение и здесь тоже приходит, но ему не удается отправить некую часть сексуального наслаждения в бессознательное, напротив, либидо избегает вытеснения через сублимацию в любознательность и усиливает стремление к исследованию. В этом случае исследование также превращается в известной степени в страсть и заменяет собою половую активность, но вследствие полного различия лежащих в основе психических процессов (сублимация вместо прерывания из бессознательного) невроз не возникает; связь с первоначальным детским сексуальным исследованием выпадает, и влечение может свободно служить интеллектуальным интересам. Вытесненной сексуальности, которая сделала влечение таким сильным посредством присоединения сублимированного либидо, воздается должное тем, что влечение избегает даже помыслов о половых вопросах.
Если задуматься над совпадением у Леонардо сильного влечения к исследованию и скудости половой жизни (каковая фактически сводилась к идеальной, подавляемой гомосексуальности), то будет разумно усмотреть здесь проявление нашего третьего типа. Ядром и тайной его существа покажется нам то обстоятельство, что после направления детской любознательности на сексуальный
