как подобало[55]. Даже если этот рассказ Вазари лишен внешнего, а уж тем паче внутреннего правдоподобия, даже если он принадлежит к легенде, что начала складываться вокруг таинственного мастера еще при его жизни, все равно он, бесспорно, ценен как доказательство суждения людей того времени.
Что же мешало современникам понять личность Леонардо? Конечно, отнюдь не разносторонность его дарований и не запас знаний, позволившие ему представиться при дворе герцога Миланского Лодовика Сфорца, прозванного Иль Моро[56], в качестве лютниста, игравшего на инструменте собственного изобретения, или написать этому герцогу замечательное письмо, в котором он восхвалял свои достижения на поприще строительства и военной инженерии. К такому соединению разносторонних знаний в одном человеке Возрождение было вполне привычно; правда, нельзя не признать, что Леонардо был одним из наиболее блестящих примеров такого соединения. Он не принадлежал к тому типу гениев, на вид обделенных природой, которые со своей стороны не придают значения внешним формам жизни и в болезненно-мрачном настроении избегают общения с людьми. Напротив, он был высок, строен, красив лицом и наделен необыкновенной физической силой, обворожителен в общении с людьми, умел говорить, держался весело и приветливо. В предметах, его окружавших, он ценил красоту, носил с удовольствием роскошные одеяния и отдавал должное утонченным удовольствиям. В одном месте своего «Трактата о живописи», где обнажается его склонность к веселью и наслаждению, он сравнивал живопись с родственными искусствами и так описывал тяготы труда ваятеля: «…посредством самых механических действий, часто сопровождаемых великим потом, смешанным с пылью и превращенным в грязь, с лицом, залепленным этим тестом, и весь, словно мукой, обсыпанный мраморной пылью, скульптор кажется пекарем; и он весь покрыт мелкими осколками, словно его занесло снегом; а жилище запачкано и полно каменных осколков и пыли… Совершенно противоположное этому происходит у живописца… Живописец с большим удобством сидит перед своим произведением, хорошо одетый, и движет легчайшую кисть с чарующими красками, а убран он одеждами так, как это ему нравится. И жилище его полно чарующими картинами и чисто. И часто его сопровождает музыка или чтецы различных и прекрасных произведений, которые слушаются с большим удовольствием, не мешаясь со стуком молотков или другим шумом»[57].
Разумеется, вполне возможно, что облик лучащегося весельем любителя удовольствий верен только для первого, более продолжительного периода жизни художника. Когда падение Лодовико Моро заставило Леонардо покинуть Милан, лишиться обеспеченного положения и поля деятельности и вести, вплоть до самого последнего своего пристанища во Франции, скитальческую, скудную на внешний успех жизнь, блеск его настроения с той поры мог померкнуть, зато яснее выступили причудливые черты его характера. Вдобавок он с годами все сильнее стал отходить от искусства к науке, что тоже должно было способствовать увеличению пропасти между ним и его современниками. Все усилия, которыми он, по их мнению, попусту тратил время вместо того, чтобы усердно рисовать на заказ и обогащаться (подобно, к примеру, своему бывшему соученику Перуджино), казались им нелепыми прихотями и даже навлекали на него подозрение в занятиях «черным ремеслом»[58]. Мы понимаем его лучше, благо знаем по его запискам, чем именно он занимался. В ту пору, когда авторитет церкви понемногу стал заменяться преклонением перед Античностью, когда еще не было по-настоящему беспристрастных исследований, Леонардо, предшественник и достойный соперник Бэкона и Коперника, был поневоле обречен оставаться в одиночестве. Расчленяя трупы лошадей и мертвые людские тела, придумывая летательные аппараты, изучая, как питаются растения и как реагируют на яды, он явно и далеко уходил от комментаторов Аристотеля, приближался к презираемым алхимикам, в лабораториях которых экспериментальное исследование находило, по крайней мере, приют в те неблагоприятные времена.
Для его художественного творчества все это имело то последствие, что он неохотно брался за кисть, писал все реже, бросал начатое и мало заботился о дальнейшей судьбе своих произведений. В том-то и была его вина, по мнению современников, для которых такое отношение к искусству оставалось загадкой.
Многие из позднейших почитателей Леонардо пытались избавить его от упреков в переменчивости характера. Они доказывали, что качества, порицаемые в Леонардо, суть особенность великих мастеров. Даже неутомимый Микеланджело, преданный своему ремеслу, оставил незаконченными многие произведения, и в том сам он был виноват ничуть не больше Леонардо. Что касается отдельных картин, по словам этих почитателей, дело не столько в том, что полотна не были закончены, сколько в том, что сам художник считал их таковыми. Непосвященный видит шедевр, а для творца художественного произведения это лишь неудовлетворительное воплощение его замысла; ему смутно грезится то совершенство, которое передать в изображении никак не удается. Всего же менее возможно возлагать на художника ответственность за конечную судьбу его творений.
При всей обоснованности некоторых оправданий они все же не в состоянии объяснить той противоречивой картины, какую мы находим в Леонардо. Мучительные душевные порывы, недовольство произведениями, отказ от завершения и равнодушие к их дальнейшей судьбе – все это свойственно и другим художникам; однако в случае Леонардо, без сомнения, такое поведение было особенно показательным. Сольми[59] цитирует слова одного из его учеников: «Pavera, che ad ogni ora tremasse, quando si poneva a dipendere, e pero non diede mai fine ad alcuna cosa cominciata, considerando la grandezza dell'arte, talche egliscorgeva errori in quelle cose, che ad'altri parevano miracoli» («Чудилось порою, будто он дрожал от страха, трудясь над картиной, и вовсе не завершал начатого, настолько ценя величие искусства, что находил ошибки в том, где другие видели необыкновенное чудо»). Его последние картины – «Леда», «Мадонна Сант-Онофрио», «Бахус» и молодой Иоанн Креститель – остались будто бы неоконченными, «come quasi intervenne di tutte le cose sue…» («как бывало почти со всеми его делами и занятиями…»). Ломаццо[60], который сделал копию «Тайной вечери», ссылался в одном своем сонете на известную неспособность Леонардо закончить какое-либо произведение:
Protogen che il penel di sue pitture
Non levava, agguaglio il Vinci Divo
Di cui opra non e finita pure[61].
Медлительность, с которой Леонардо трудился, вошла в поговорку. Над «Тайной вечерей» в монастыре Санта-Мария-делле-Грацие в Милане он работал – после основательной подготовки – целых три года. Один его современник, писатель Маттео Банделло, в ту пору молодой монах, рассказывал, что Леонардо нередко рано поутру взбирался на помост и до сумерек не выпускал кисть из руки, забывая есть и пить. А потом днями напролет не прикасался к инструменту. Иногда он часами сидел перед картиной, как бы дорисовывая ее в воображении, или приходил в
