ценностью, я исключил из списка – пожалуй, потому, что предложение выбрать «хорошие» книги не подразумевает, на мой взгляд, таких текстов; к примеру, в майеровском «Гуттене» его «польза» стоит для меня выше лирических красот, а «просвещение» – выше эстетического удовольствия.
Вообще своей просьбой выбрать «десять хороших книг» вы затронули очень важный вопрос, который можно обсуждать бесконечно. Потому на сем заканчиваю, чтобы избежать соблазна рассуждать далее.
Искренне ваш,
З. Фрейд
Художник и фантазирование[44]
Мы, непосвященные, непрестанно жаждем узнать – в известной мере уподобляясь тому кардиналу, что расспрашивал Ариосто[45], – откуда художник, эта удивительная личность, берет свой материал и как ему удается настолько нас увлечь и возбудить в нас волнение и сопереживание (мы-то сами, пожалуй, не считали себя на них способными). Наш интерес лишь усугубляется тем обстоятельством, что сам художник, если задать ему такой вопрос, не даст внятного ответа, не сообщит ничего удовлетворительного; при этом мы знаем, конечно, что самое глубокое проникновение в условия выбора литературного материала и в суть литературного творчества не помогут нам сделаться художниками.
Сумей мы только отыскать в себе или в тех, кто нам подобен, хотя бы нечто родственное творческой деятельности! Тогда бы мы могли надеяться, что ее изучение позволит обрести начатки объяснений литературного творчества. Что ж, такая надежда не выглядит пустой, ведь сами художники любят преуменьшать расстояние между собою и прочими, обыкновенными людьми: недаром они так часто заверяют нас, что каждый человек – поэт в своем сердце и что последний поэт умрет лишь вместе с последним человеком.
Не следует ли нам поискать первые следы творческой деятельности в раннем детстве? Любимейшим и всепоглощающим занятием ребенка является игра. Быть может, мы вправе сказать, что каждый ребенок за игрой ведет себя подобно художнику, творя собственные миры – точнее сказать, заново упорядочивает свой мир, как ему угодно. В таком случае будет ошибкой думать, что он не воспринимает этот мир всерьез; напротив, он играет чрезвычайно серьезно и затрачивает на игру немалую долю страсти. Игре противоположна вовсе не серьезность, а действительность. Вопреки всей увлеченности, с которой он отдается игре, ребенок очень хорошо отличает мир игры от действительности и охотно сопоставляет воображаемые предметы и ситуации с осязаемыми и зримыми объектами подлинного мира. Это сопоставление и отличает детскую «игру» от «фантазирования».
Художник поступает в точности как играющий ребенок: он создает мир фантазий, который воспринимает предельно серьезно, вкладывает в него изрядную страсть, но при этом четко отделяет его от действительности. Язык отражает сходство детской игры (Spiel) с литературным творчеством, ведь в нем игрою (Spiel) называются такие формы творчества, которые связаны с осязаемыми объектами и способны быть представленными; нам известны комедия (Lustspiel) и трагедия (Trauerspiel), дословно – «игра удовольствия» и «игра скорби», а тех, кто изображает эти зрелища, то бишь актеров, именуют «игрунами» (Schauspieler). Мнимость вымышленного мира, сотворенного воображением автора, имеет очень важные последствия для художественной техники, ибо многое вокруг не доставляет наслаждения в действительности, зато приносит удовольствие в фантазиях, а многие переживания и возбуждения, мучительные сами по себе, способны стать источником удовольствия, когда человек соприкасается с ними в творческом произведении.
Задержимся еще на мгновение – ради другого соображения – на противопоставлении действительности и игры. Когда ребенок вырастает и перестает играть, когда он многие годы от души стремится с надлежащей серьезностью воспринимать условия взрослой жизни, то однажды он вполне может очутиться в том душевном состоянии, которое вновь напомнит ему о противоположности игры и действительности. Взрослый человек может вспоминать, сколь ревностно и серьезно отдавался когда-то своим детским играм, и, сопоставляя нынешние, якобы серьезные занятия с теми детскими играми, сбрасывать с плеч чрезмерно тяжкое бремя жизни, постигая притягательность и высшее удовольствие юмора.
Становясь старше, люди прекращают играть и даже как будто отказываются от удовольствия, которое прежде получали от игры. Но всякий, кто знаком с психической жизнью человека, знает, что нет, пожалуй, ничего труднее, чем отречься от любого однажды изведанного удовольствия. Собственно, мы и не способны от чего-либо отказаться; мы лишь заменяем одно другим, и то, что кажется отречением, есть на самом деле создание замены или суррогата. Так и молодой человек, переставая играть, отказывается всего-навсего от упомянутой связи игры с подлинными предметами: вместо игры у него возникают фантазии. Он строит воздушные замки и грезит, как принято говорить, наяву. Полагаю, большинству людей в разные периоды жизни свойственно фантазировать. Этот факт почему-то обыкновенно упускается из виду и потому не получает достойной оценки.
Фантазирование взрослых наблюдать труднее, чем детские игры. Ребенок играет в одиночестве или привлекает других детей, составляя психически замкнутый кружок для удобства игры, но даже тогда, когда не показывается взрослым, он не скрывает от них свои игры. Зато взрослый стыдится своих фантазий и прячет их от других людей, лелеет эти фантазии как самую задушевную тайну и, как правило, охотнее признается в проступках, чем поделится мечтами. Быть может, именно поэтому он считает себя единственным творцом фантазий и вовсе не подозревает о всеобщей распространенности таких творений среди людей. Это различие в поведении играющего и фантазирующего находит свое достоверное обоснование в мотивах каждого из этих занятий, все-таки примыкающих друг к другу.
Детская игра определяется желаниями – вообще-то, одним желанием, которое помогает ребенку воспринимать воспитание. Это желание быть «большим», стать взрослым. Он постоянно играет во «взрослого», подражает взрослым, воспроизводит в своей игре то, что ему известно о взрослой жизни. Следовательно, у него нет оснований скрывать это желание. Иначе обстоит дело со взрослыми. С одной стороны, взрослый знает, что от него более не ждут игр или фантазий, что ему полагается действовать в реальном мире; с другой стороны, отдельные желания, вызывающие его фантазии, принадлежат к разряду тех, которые надлежит скрывать. Поэтому он стыдится своих фантазий как чего-то ребяческого и запретного.
Могут спросить, откуда берется наша осведомленность о фантазировании, если у людей принято окружать его такой таинственностью. Что ж, имеется разновидность человеческих существ, которым не бог, а суровая богиня – необходимость – навязывает поручение разъяснять прилюдно, от чего они страдают и чему радуются[46]. Это жертвы невротических заболеваний, обязанные признаваться врачу, от психического лечения которого они ожидают своего исцеления, среди прочего и в своих фантазиях. Таков наш лучший источник достоверных сведений, и есть веские основания считать, что наши больные не могут сообщить нам ничего такого, чего мы не смогли бы узнать от здоровых.
Приступим же к знакомству с
