также на суть изменений в целом – на пробуждение чувств. Любое расстройство, аналогичное бреду Ханольда, которое в науке обычно называют психоневрозом, имеет своей предпосылкой вытеснение части влечений, в первую очередь сексуальных; при любой попытке ввести в сознание бессознательные и вытесненные причины болезни соответствующие элементы влечений неизбежно вновь вступают в схватку с вытесняющими силами, чтобы окончательно сравняться; зачастую все это сопровождается проявлениями бурных реакций. При возврате любви, если объединять под словом «любовь» все разнообразные части сексуального влечения, происходит выздоровление, и этот возврат необходим, ибо симптомы, из-за которых и предпринималось лечение, суть не что иное, как остатки более ранней борьбы за вытеснение или за возвращение; они могут быть уничтожены или рассеяны только новым приливом тех же страстей. Любое психоаналитическое лечение представляет собой попытку освободить вытесненную любовь, которая нашла для себя достойный сожаления компромиссный выход в том или ином симптоме. Более того, совпадение с процессом излечения, описанным в «Градиве», будет полным, если добавить, что при аналитической психотерапии вновь пробудившаяся страсть – будь то любовь или ненависть – всегда избирает своим объектом персону врача.
Далее, впрочем, выявляются различия, которые делают случай Градивы идеальным, чего не в состоянии добиться врачебная техника. Градива может ответить на любовь, проникающую из бессознательного в сознание, а врач этого сделать не может; Градива уже становилась объектом былой, вытесненной любви, она воплощает в себе желанную цель для освобожденного стремления к любви. Врач же – посторонний человек, который обязан стремиться к тому, чтобы после излечения опять стать посторонним для пациента; он зачастую не в состоянии посоветовать исцеленному, как тому воспользоваться в жизни вновь обретенной способностью любить. Обсуждение средств получения сведений и тех замен, какими довольствуется врач, чтобы с большим или меньшим успехом приблизиться к образцу исцеления любовью, который рисует нам художник, увело бы нас слишком далеко от нашей задачи.
* * *
А теперь займемся последним вопросом, от ответа на который мы уже несколько раз уклонялись. Наши взгляды на вытеснение, возникновение бреда и родственных ему расстройств, на формирование и разгадку сновидений, на роль любовной жизни и на способ излечения таких расстройств отнюдь не являются общим достоянием науки, не могут считаться даже полезным достоянием образованных людей. Если прозорливость, которая делает художника способным творить свою «фантазию» так, что мы можем разлагать ее на составные части, будто подлинную историю болезни, есть разновидность знания, то мы жаждали бы познакомиться с источниками этого знания. Один человек из того круга, который, как говорилось выше, заинтересовался сновидениями в «Градиве» и их возможным толкованием[35], обратился к автору с прямым вопросом: известно ли ему что-нибудь о похожих теориях в науке. Писатель, как и можно было предположить, ответил отрицательно и даже несколько сердито. «Градива» родилась из воображения, указал он; кому она не нравится, тот может попросту забыть об этой повести. Он и не предполагал, что книга настолько понравится читателям.
Не исключено, что автор в своем суждении не намерен останавливаться на сказанном. Может быть, он вообще будет отрицать знание правил, следование которым мы у него отыскали, и отвергнет все намерения, которые мы ему приписали. Я считаю такой поворот событий вполне возможным – и вижу всего два разумных объяснения. Может статься, мы предложили, по сути, карикатуру на истолкование текста, без надобности заложив в художественное произведение устремления, о которых и не подозревал его создатель, и тем самым вновь доказали, сколь просто найти то, что ищешь и что занимает твои мысли (эта простота в истории литературы представлена наипричудливейшими примерами). Пусть теперь каждый читатель сам для себя решит, склоняется ли он к такому объяснению. Мы, естественно, придерживаемся иного мнения. Мы считаем, что художнику не нужно ничего знать о таких правилах и намерениях, а потому он может отрицать их с полной уверенностью, и в его художественном творении мы не нашли ничего такого, что в нем бы не содержалось. Вероятно, мы черпаем из одного и того же источника, обрабатывая один и тот же объект, но разными способами, а совпадение результатов является, по-видимому, порукой того, что мы с автором трудились правильно. Наш метод состоит в сознательном наблюдении за аномальными психическими процессами у людей с целью научиться их разгадывать и формулировать их законы. Художник, полагаю, действует иначе; он направляет внимание на бессознательное в собственной душе, прислушивается к возможностям его развития и выражает их в художественной форме, вместо того чтобы подавлять их средствами осознанной критики. Так он узнает в себе то, чему мы научаемся у других, – каким законам подчиняется деятельность бессознательного; но он не обязан формулировать эти законы, не обязан даже их четко понимать. Благодаря гибкости разума они все равно проникают в художественные творения. Мы излагаем эти законы, анализируя поэтические вымыслы, словно открываем их на основе подлинных заболеваний, но, видимо, отсюда неизбежен следующий вывод: либо оба, художник и врач, равным образом не понимают бессознательного, либо оба понимают его правильно. Такой вывод для нас очень важен, и ради него стоило изучить описание формирования и исцеления бреда, а также сновидений в «Градиве» Йенсена.
* * *
Как будто на этом можно заканчивать. Однако внимательный читатель наверняка напомнит нам о том, что вначале мы упомянули, будто сновидения суть исполненные желания, а потом пренебрегли доказательством этого заявления. Что ж, ответ таков: наше изложение могло бы, пожалуй, показать, сколь неоправданным является желание объединить объяснения, которые надлежит давать сновидению, общей формулой, которая гласит, что сновидение – это исполнение желания. Но такое утверждение сохраняет силу, и его можно легко доказать даже на примере снов в «Градиве». Скрытые мысли сновидений – мы теперь знаем, что под этим имеется в виду, – могут быть самыми разными; в «Градиве» это «дневные остатки», то есть мысли, которые, будучи незамеченными или неиспользованными, сохранились от психических побуждений в состоянии бодрствования. Для того чтобы из них возникло сновидение, требуется содействие – чаще всего бессознательное – желания; последнее составляет движущую силу сновидения, для которого дневной остаток предлагает материал. В первом сне Ханольда при формировании сновидения друг с другом соперничают два желания: одно само по себе способно к осознанию, а другое принадлежит бессознательному и действует из вытесненного. Первое – это понятное для любого археолога желание стать очевидцем катастрофы 79 года. Никакие жертвы не покажутся исследователю древности чрезмерными, если бы это желание возможно было осуществить иначе, нежели при помощи сновидения! Другое желание и творец сновидения имеет эротическую природу; в грубоватой и неполной форме его можно выразить так: индивидуум хочет присутствовать
