при том, как возлюбленная укладывается спать. Именно отказ от исполнения этого желания превратил сновидение в страшный сон. Пожалуй, менее очевидны желания, движущие вторым сновидением, но если вспомнить об их переложении, или переводе, то, без сомнений, мы тоже сочтем их эротическими. Желание быть пойманным возлюбленной, соединиться с ней и покориться, угадываемое за сценой с ловлей ящериц, обладает, собственно говоря, пассивным, мазохистским характером. На следующий день сновидец хлопает возлюбленную по руке, как бы под властью противоположного эротического устремления. Но здесь мы должны остановиться, не то в самом деле позабудем, что Ханольд и Градива – всего лишь вымысел художника.
Дополнение ко второму изданию (1912)
За пять лет, минувших с публикации этого этюда, психоанализ наконец-то отважился приблизиться к творениям художников, имея в виду иную цель, кроме поисков простого подтверждения своих открытий, сделанных при наблюдении за обычными невротиками. Психоаналитикам захотелось узнать, из каких впечатлений и воспоминаний художники составляют свои произведения и каким образом, с помощью каких процессов этот материал превращается в поэтическое творение. Вышло так, что на эти вопросы проще всего можно было получить ответы от тех авторов, которые в наивной радости творчества имели обыкновение отдаваться напору своей фантазии, как наш В. Йенсен (скончавшийся в 1911 году). Вскоре после появления моего аналитического разбора «Градивы» я попытался заинтересовать пожилого писателя этими новыми задачами психоаналитического исследования; но он отказал мне в содействии.
После того один знакомый обратил мое внимание на два других произведения этого писателя, состоявшие, по-видимому, в генетической связи с «Градивой» – как заготовки к ней или ранние попытки разрешить поэтически удовлетворительным образом ту же самую проблему любовной жизни. Первая из этих историй, «Красная ширма», напоминает о «Градиве» благодаря воспроизведению множества мелких подробностей: белые ноготки (Totenblume), забытый предмет (альбом для эскизов в «Градиве»), важные для сюжета животные (бабочка и ящерица в «Градиве»), но прежде всего наблюдается повторение исходной ситуации – появление мертвой или считавшейся умершей девушки в жаркий летний полдень. Местом действия в «Красной ширме» выступают осыпающиеся развалины замка, а в «Градиве» – развалины раскопанных Помпей. Другая история, «В готическом доме», по своему явному содержанию не напоминает прямо ни о «Градиве», ни о «Красной ширме», но вот ее скрытый смысл указывает на близкое родство, недаром она увидела свет под одной обложкой с «Ширмой» и под общим названием «Превосходящие силы. Две новеллы Вильгельма Йенсена» (Berlin, Emil Felber, 1892). Нетрудно увидеть, что все три истории обсуждают одну и ту же тему – развитие любви (в «Красной ширме» – задержку этого развития) как следствие задушевного общения, восходящего к отношениям брата и сестры в детские годы. Из отзыва графини Бодиссен (в венской ежедневной газете «Цайт» от 11 февраля 1912 года) я почерпнул также, что последний роман Йенсена «Чужаки среди людей», во многом основанный на материале из юности, излагает судьбу мужчины, который «в возлюбленной узнал сестру». В обеих более ранних историях при этом нет и следа от основного мотива «Градивы» – особой изящной походки с круто вывернутой стопой.
Барельеф с изображением шагающей девушки, который Йенсен выдавал за римский и который называл «Градивой», в действительности создан в период расцвета греческого искусства. Он находится в ватиканском музее Кьярамонти (экспонат номер 644), его описал и истолковал Ф. Хаузер[36] в своей работе «Disiecta membra neuattischer Reliefs» (Jahreshefte der osterr. archaol. Instituts. Bd. VI. Heft 1, 1903). После соединения «Градивы» с другими фрагментами, находившимися во Флоренции и Мюнхене, удалось получить два барельефа с тремя фигурами, в которых можно узнать Ор – богинь растительности, или родственных им богинь оплодотворяющей росы.
О чтении и хороших книгах[37]
Радиоопрос, организованный редакцией журнала «Neue Blätter für Literatur und Kunst»
Вы просите меня назвать «десять хороших книг» и воздержаться при этом от каких-либо пояснительных замечаний. Что ж, тем самым у меня не остается иного выбора, кроме как выбрать книги и дать истолкование вашей просьбе. Мне привычно обращать внимание на малозначимые, казалось бы, признаки, и потому я не мог пройти мимо формулировки, в которой была изложена эта просьба. Меня не просили назвать «десять наиболее замечательных произведений мировой литературы», иначе я, подобно большинству других людей, вынужден был бы ответить: Гомер, трагедии Софокла, «Фауст» Гёте, шекспировские «Гамлет», «Макбет» и т. д. Также меня не просили выбрать «десять наиболее значимых книг», куда бы я охотно включил научные работы – те же труды Коперника, старинное сочинение врача Иоганна Вайера[38] о вере в ведьм, дарвиновское «Происхождение человека» и прочие исследования. Меня даже не спрашивали о «любимых» книгах, в числе которых я точно не забыл бы упомянуть «Потерянный рай» Мильтона и «Лазаря» Гейне. Насколько могу судить, вопрос сосредоточен именно на «хороших» книгах, под которыми подразумеваются те, каковые можно сопоставить с хорошими друзьями, книги, причастные к постижению жизни и мира, книги, которыми ты наслаждаешься сам и которые охотно советуешь другим; но не такие все же, в отношении к которым преобладает робкая почтительность, ощущение собственной незначительности перед лицом их величия.
Итак, вот мои десять «хороших» книг, которые пришли мне на ум без длительного размышления:
– «Письма и труды» Мультатули[39];
– «Книга джунглей» Киплинга;
– «На белом камне» Анатоля Франса;
– «Плодовитость» Золя;
– «Леонардо да Винчи» Мережковского;
– «Люди из Зельдвилы» Г. Келлера[40];
– «Последние дни Гуттена» К. Ф. Майера[41];
– очерки Маколея[42];
– «Греческие мыслители» Гомперца[43];
– рассказы и очерки Марка Твена.
Не знаю, что вы намерены делать с этим списком. Даже мне самому он кажется довольно-таки своеобразным, и потому, уж простите, я не смогу обойтись без краткого комментария. Я вовсе не намерен разъяснять, почему именно эти, а не какие-то другие книги являются для меня «хорошими»; мне лишь хочется обозначить связь между автором и его произведением. Она далеко не во всех случаях настолько очевидна, как, например, у Киплинга и его «Книги джунглей». По большей части я мог бы для каждой позиции с равным успехом назвать любое другое произведение конкретного автора – скажем, выбрать у Золя роман «Доктор Паскаль». Ведь тот же автор, который одарил нас одной хорошей книгой, почти наверняка способен подарить и несколько других хороших книг. Что касается Мультатули, тут я некоторое время сомневался, отдать ли предпочтение частной переписке перед «Любовными письмами» или поступить наоборот, а потому в итоге выбрал «Письма и труды». По-настоящему творческие произведения, обладающие подлинной поэтической
