некоторыми особенностями фантазирования. Можно допустить, что счастливый человек никогда не фантазирует, что фантазии – удел неудовлетворенных. Движущей силой фантазий выступают неудовлетворенные желания, а всякая фантазия по отдельности есть исполнение желания, исправление неудовлетворяющей действительности. Такие побудительные желания различаются в зависимости от пола, характера и обстоятельств жизни фантазирующей личности; однако в целом их можно разделить на два основных направления. Это либо честолюбивые желания, служащие возвеличиванию личности субъекта, либо желания эротические. У молодых женщин эротические желания господствуют почти без исключений, ибо их честолюбие, как правило, поглощается эротизмом. У молодых мужчин себялюбивые и честолюбивые желания выдвигаются на передний план наряду с эротическими. Но мы нисколько не намерены подчеркивать противоположность двух направлений; напротив, для нас важно и значимо их частое единение. Подобно тому как на многих надпрестольных образах в углу присутствует изображение дарителя[47], в большинстве честолюбивых фантазий отыскивается – в каком-нибудь закутке – некая дама, ради которой творец фантазии совершает свои героические деяния и к ногам которой он складывает свои достижения. Легко заметить здесь достаток важных мотивов для сокрытия; вдобавок благовоспитанным молодым женщинам дозволен самый минимум эротического желания, а молодой мужчина должен учиться подавлять избыток чувства собственного достоинства, привнесенного детской избалованностью, дабы занять место в обществе, столь богатом не менее притязательными индивидуалистами.
Не нужно думать, будто плоды фантазирующей деятельности (отдельные фантазии, воздушные замки или дневные грезы) являются типичными или неизменными. Напротив, они приноравливаются к переменчивым житейским потрясениям, меняются с каждой переменой жизненных обстоятельств, воспринимают от каждого действующего по-новому впечатления так называемую печать времени. Вообще связь фантазии со временем очень важна. Мы вправе сказать, что фантазия как бы витает между тремя временами, между тремя временными стадиями нашего представления. Психическая деятельность начинается с текущего живого впечатления, с сиюминутного повода, способного пробудить одно из значительных желаний личности. Оттуда она возвращается к воспоминанию о раннем, чаще всего инфантильном переживании, в котором такое желание было исполнено, а далее создает относящуюся к будущему ситуацию, отражающую исполнение желания. Так рождаются дневные грезы или фантазии, которые содержат указание на происхождение от сиюминутного повода и от детского воспоминания. Итак, прошлое, настоящее и будущее словно нанизаны вместе на нить желания, которое их пронзает.
Простейший пример способен разъяснить мои слова. Вообразим бедного сироту, которому называют адрес работодателя, где возможно получить работу. По дороге туда он, скорее всего, погрузится в грезы соответственно своему положению. Содержание этой фантазии будет выглядеть приблизительно так: он получает работу, приходится по нраву своему новому нанимателю, становится необходимым для дела, входит в семью хозяина, женится на его очаровательной дочке, а позднее сам становится во главе как совладелец, а потом и как наследник дела. Этой фантазией мечтатель восполняет себе то, чем обладал в счастливом детстве: надежный кров над головой, любящих родителей и первые объекты сердечной привязанности. На этом примере видно, как именно желание использует сиюминутный повод, чтобы по образцу прошлого начертать эскиз будущего.
Следовало бы еще многое сказать о фантазиях, но я ограничусь самыми краткими указаниями. Избыток всемогущих фантазий создает условия для зарождения невроза или психоза; кроме того, фантазии являются ближайшими душевными предвестниками симптомов недуга, на который жалуются наши больные. Здесь разветвляется широкая окольная дорога к патологии.
Невозможно обойтись без сопоставления фантазий со сновидениями. Наши ночные сны суть не что иное, как фантазии, о чем свидетельствует толкование сновидений[48]. Язык в своей бесподобной мудрости давным-давно решил вопрос о природе сновидений, назвав воздушные творения фантазеров «снами наяву». Если смысл наших сновидений чаще всего остается для нас невнятным, вопреки такому указующему персту, то это следствие того обстоятельства, что и ночью в нас пробуждаются желания, которых мы стыдимся и которые вынуждены скрывать от самих себя. Они вытесняются, сдвигаются в бессознательное. Вытесненным желаниям и их производным дозволяется лишь выражаться в сильно искаженном виде. После того как научными исследованиями удалось объяснить искажения во снах, уже нетрудно осознать, что ночные сновидения суть осуществление желаний, как и сны наяву – или всем нам хорошо знакомые фантазии.
* * *
О фантазиях сказано достаточно, обратимся теперь к художнику. На самом ли деле возможно сравнивать художника со «сновидцем при свете дня» (Der Träumer am hellichten Tag) и сопоставлять его творения со снами наяву? Для начала необходимо провести первое различие; мы обязаны отделять художников, берущих готовые темы, подобно древним авторам эпоса и трагедий, от тех, кто как будто создает свои произведения самостоятельно. Мы будем говорить о последних и изберем для нашего сравнения не тех творцов, что наиболее высоко оцениваются критикой, а менее притязательных авторов романов, повестей и рассказов, нашедших взамен критического признания самых многочисленных и прилежных читателей обоих полов. В сочинениях этих авторов нам прежде всего бросается в глаза одна особенность: все они создают героя, средоточие заинтересованности, к которому авторы, не жалея средств, пытаются привлечь нашу симпатию и которого они оберегают, кажется, с особой предусмотрительностью. Если в конце одной главы романа я оставляю героя без сознания, истекающим кровью от тяжелых ран, то наверняка в начале следующей главы он будет окружен самым заботливым уходом на пути к исцелению; а если первый том закончился гибелью в бушующем море судна, на котором плывет герой, то, несомненно, в начале второго тома будет сказано о чудесном спасении героя (ведь иначе история оборвется). Уверенность в том, что с героем все будет хорошо, сопровождающая изложение превратностей его судьбы, – это то же чувство, с которым герой бросается в повседневной действительности в воду ради спасения утопающего или навлекает на себя вражеский огонь при штурме батареи. Это поистине подлинное героическое чувство, то самое, какое один из лучших наших писателей удостоил прекрасным выражением: «Ничего с тобой не может случиться»[49]. Думается, однако, что в этом восхваляемом признаке неуязвимости без труда узнается его величество «я» – герой всех снов наяву и всех романов[50].
Другие типичные черты таких эгоцентрических повествований тоже указывают на это родство. Если все женщины романа безусловно влюбляются в главное действующее лицо, здесь вряд следует усматривать воспроизведение действительности, скорее это необходимая составная часть грезы. То же самое верно для строгого разделения остальных персонажей на добрых и злых, вопреки наблюдаемой в реальности пестроте человеческих характеров; «добрые» – всегда помощники, а «злые» – враги и соперники «я», превратившегося в героя произведения.
Мы вполне осознаем, что очень многие художественные произведения крайне далеко отстоят от такого образца наивных грез, но все-таки я не могу избавиться от подозрения, что даже самые яркие отклонения от образца возможно увязать
