(с. 90). В этих фразах она мягко упрекает собеседника, а затем и вовсе потешается над ним, сравнивая с археоптериксом. «Нужно сначала умереть, чтобы потом воскреснуть? Для археолога это, очевидно, необходимо» (с. 141), – добавляет она после исчезновения бреда, как бы предлагая ключ к своим двусмысленным речам. Лучше же всего символика показана в ее словах: «Мне сейчас кажется, что мы уже однажды, таким же образом, ели вместе хлеб две тысячи лет назад. А ты не помнишь?» (с. 118). Здесь совершенно очевидна подмена детства историческим прошлым и стремление пробудить в Ханольде воспоминания.
Откуда же в «Градиве» это ярчайшее предпочтение двусмысленности? Оно не кажется случайным, оно с необходимостью следует из предпосылок повести. Это побочный продукт двойной детерминации симптомов – в той мере, в какой сама речь является симптомом, в какой она, подобно им, возникает из компромисса между сознанием и бессознательным. Только это двойственное происхождение речи легче заметить, чем такое же происхождение действий, к примеру; если удается, как часто и случается из-за податливости словесного материала, выразить в одном и том же порядке слов оба намерения, то перед нами оказывается то, что принято именовать «двусмысленностью».
При терапевтическом лечении бреда или аналогичных расстройств такие двусмысленные фразы нередко выступают у больного в качестве новых, краткосрочных симптомов; да и врач может прибегать к ним в ходе лечения, и бывает так, что смысл, предназначенный для сознания больного, пробуждается вместе с определенным смыслом в бессознательном. По опыту мне известно, что эта роль двусмысленности вызывает у непосвященных самые большие сомнения и чревата грубейшими недоразумениями, однако наш автор, безусловно, был вправе изображать в своем творении и эти характерные признаки процессов при образовании сновидений и бреда.
IV
Когда Зоя берет на себя обязанности целителя, у нас, как уже говорилось, пробуждается новый интерес. Мы с нетерпением стремимся узнать, возможно и допустимо ли вообще то лечение, которому она подвергла Ханольда, и верно ли автор описал условия исчезновения бреда наряду с условиями его зарождения.
Несомненно, здесь нам станут возражать, что случай, описанный автором, не заслуживает общего интереса, что здесь вовсе нет повода к сколько-нибудь широкому и продолжительному обсуждению. Ханольду, скажут нам, не остается ничего другого, кроме как избавиться от своего бреда после того, как объект последнего, мнимая Градива, убедила юношу в неправильности всех его измышлений и предложила самые естественные объяснения всех загадок (в частности, откуда она знает его имя). Тем самым подводится логический итог; но поскольку девушка фактически признается юноше в любви, то автору, конечно же, ради удовольствия читательниц, приходится завершать свою повесть, в остальном небезынтересную, обычным счастливым концом – свадьбой. Однако более последовательным и столь же возможным, полагаю, выглядит иное окончание: молодой ученый, которому разъяснили его ошибки, вежливо благодарит, прощается с молодой дамой и отвергает ее любовь на том основании, что он испытывает сильный интерес к античным женщинам из бронзы или камня и к их прообразам, будь те доступны для общения, но равнодушен к современным девушкам из плоти и крови. Если коротко, автор совершенно произвольно сочетает археологическую фантазию с любовной историей.
Мы отвергаем такое толкование как невозможное и подчеркнем для начала, что происходящие в Ханольде перемены нужно рассматривать не только как избавление от бреда. Одновременно, еще до устранения бредового состояния, у него явно пробуждается потребность в любви, которая позднее выражается, само собой разумеется, в ухаживании за девушкой, освободившей его от бреда. Уже отмечалось, под какими предлогами и в каком обличье в разгар бреда у него проявилось любопытство относительно ее телесности, проявились ревность и грубое мужское стремление к обладанию – с тех пор как вытесненная любовная страсть внушила ему первое сновидение. В качестве дополнительного доказательства добавим, что вечером, после второй беседы с Градивой, ему впервые показалось симпатичным живое существо женского пола, пусть он еще не готов отринуть прежнее отвращение к путешествующим новобрачным и счесть их достойными симпатии. Однако на следующий день до полудня он случайно становится очевидцем взаимной нежности между этой девушкой и ее мнимым братом – и в испуге ретируется, словно опасаясь помешать священнодействию. Пренебрежение «Августом и Гретой» забыто, уважение к любви восстановилось.
Значит, художник неразрывно связывает между собой исчезновение бреда и проявление потребности в любви, тем самым подготавливая неизбежный исход в виде ухаживания. Он знаком с природой бреда куда лучше своих критиков, он знает, что составляющие страстной влюбленности сливаются с элементами склонности к бреду; потому он заставляет девушку, затеявшую лечение, улавливать в бреде Ханольда подходящие фрагменты. Именно это понимание позволяет ей набраться отваги и взяться за лечение, именно убежденность в том, что она любима, подвигает ее признаться ему в любви. Лечение состоит в том, чтобы воздействием извне вернуть ему вытесненные воспоминания, которые он не в состоянии высвободить изнутри; но оно не оказало бы никакого воздействия, не уважай целительница чувств юноши, не гласи ее перевод бреда следующее: «Пойми, все это означает только одно – что ты любишь меня».
Метод, которым художник наделяет Зою для излечения бреда у друга ее детства, обнаруживает далекоидущее сходство, даже полное согласие, с терапевтическим методом, который Й. Брейер и автор этих строк ввели в медицину в 1895 году и усовершенствованию которого я с той поры посвятил себя. Этот метод лечения, названный Брейером поначалу «катарсическим», я предпочитаю называть «психоаналитическим». Он состоит в том, что до сознания больных, страдающих от расстройств, аналогичных бреду Ханольда, в известной мере насильственно доводят бессознательные содержания, от вытеснения которых они заболели; ровно так же поступает Градива с вытесненными воспоминаниями Ханольда об их детских отношениях. Разумеется, выполнение этой задачи ей дается легче, чем врачу, ибо она находится в положении, которое в известном отношении можно посчитать идеальным. Врач наблюдает больного не с начала болезни и не имеет осознанных воспоминаний о том, как работает у больного бессознательное; потому он вынужден прибегать к изощренной технике для восполнения этого изъяна. Он должен научиться по сознательным мыслям и рассказам больного делать достоверные выводы о том, что было вытеснено, как бы расшифровывать бессознательное там, где оно проступает за осознанными высказываниями и действиями больного. Далее он устанавливает сходства, подобно тому как в конце повести ведет себя Норберт Ханольд, переводя имя Градива обратно в фамилию Бертганг. Расстройство исчезает тогда, когда оно сводится к своему источнику; анализ одновременно обеспечивает излечение.
Однако сходство метода Градивы с аналитическим методом психотерапии не ограничивается двумя указанными факторами – осознанием вытесненного и совпадением объяснения и излечения. Оно распространяется
