еще одного дневного события, ранее не отмеченного, – для обнаружения гостиницы «Sole», третьей в городе? Автор обсуждает этот эпизод столь подробно и связывает с ним столь многое, что было бы поистине удивительно, не окажи эта находка никакого влияния на формирование сновидения. Ханольд наткнулся на гостиницу, которую прежде не посещал из-за ее уединенности и удаленности от вокзала, когда искал воды «против прилива крови». Хозяин воспользовался удобным случаем, чтобы похвастаться древностями, и показал застежку, якобы принадлежавшую помпеянке, чьи останки нашли возле Форума, где она крепко обнималась со своим возлюбленным. Ханольд, который до сих пор не верил этому рассказу, хотя часто его слышал, теперь вынужден «силой воображения» поверить в правдивость этой трогательной истории и в подлинность находки; он покупает застежку и покидает гостиницу, а на выходе замечает в одном из окон усыпанную белыми цветами ветку асфоделя в стакане – и воспринимает ее как доказательство подлинности своей новой собственности. Ему начинает казаться, что зеленая застежка принадлежала некогда Градиве и что Градива была той девушкой, которая умерла под пеплом в объятиях возлюбленного. Мучительную ревность, его охватившую, он усмиряет намерением на следующий день расспросить саму Градиву и избавиться от подозрений, показав ей застежку. Нельзя отрицать, что перед нами новый причудливый фрагмент бреда; но следует ли думать, что он никак не соотносится с последующим сновидением?
Пожалуй, нелишним будет постараться понять, откуда взялось это дополнение к бреду, и отыскать новую часть бессознательного представления, заменяемого новым наваждением. Бред возникает из общения с хозяином гостиницы «Sole», по отношению к которому Ханольд ведет себя удивительно легковерно, словно поддаваясь внушению. Хозяин предъявляет металлическую застежку для одежды и выдает ее за подлинную собственность той девушки, которую нашли засыпанной пеплом в объятиях возлюбленного; Ханольд, достаточно способный к критическому мышлению для того, чтобы ранее сомневаться в достоверности этой истории и в подлинности застежки, вдруг верит всему и приобретает вещь более чем сомнительной ценности. Совершенно непонятно, почему он так себя повел, и ничто не указывает на возможность разрешить эту загадку посредством изучения личности хозяина гостиницы. Правда, история предлагает и вторую загадку, и нередко две загадки вместе решаются проще. На выходе из гостиницы Ханольд замечает ветку асфоделя в окне и считает это растение доказательством подлинности металлической застежки. Почему, в самом деле? К счастью, последняя подробность легко поддается разгадке. Такие же белые цветы он в полдень подарил Градиве, так что, конечно, ветка в окне гостиницы кое-что удостоверяет – вовсе не подлинность застежки, но кое-что другое, – и это становится ясно еще до того, как он попадает в саму гостиницу. Уже накануне он начинает вести себя так, словно ищет в двух известных гостиницах Помпей девушку, которая должна быть Градивой. Теперь, неожиданно натолкнувшись на третью гостиницу, он должен бессознательно сказать себе: «Стало быть, она живет здесь», – и отметить мимоходом: «Вот цветы асфоделя, которые я ей подарил; значит, это ее окно». Следовательно, таково новое представление, которое подменяется бредом; оно не может быть осознано, поскольку не подлежит осознанию тот факт, что Градивой может быть живая женщина, знакомая Ханольду.
Но как именно должна происходить замена нового представления бредом? Полагаю, чувство убежденности, присущее представлению, могло укрепиться и остаться в сохранности, тогда как само представление, способное стать осознанным, заменяется другим, связанным с ним по ассоциации образов. То есть чувство убежденности переносится, собственно говоря, на чуждое ему содержание, а это последнее в виде бреда достигает признания. Ханольд убежден, что Градива живет в этом доме, и переносит это убеждение на другие впечатления, им полученные, благодаря чему проявляет доверие к словам хозяина гостиницы, признает подлинность металлической застежки и готов поверить истории о любовной паре, найденной в объятиях друг друга; все услышанное, повторюсь, он соотносит с Градивой. Ревность, в нем спящая, подкрепляется этим материалом, и отсюда, вопреки первому сновидению, возникает бред, будто Градива и была той девушкой, что умерла в объятьях возлюбленного, и будто ей принадлежала приобретенная Ханольдом застежка.
Следует отметить, что беседа с Градивой и ее намек на ухаживание посредством цветов вызывают в Ханольде важные изменения. В нем пробуждаются признаки мужского вожделения (элементы либидо), которые, конечно, еще не могут пока обойтись без сознательных предлогов. Но вопрос о «телесности» Градивы, который преследовал юношу на протяжении всего дня, явно происходит из эротической любознательности мужчины к женскому телу, пусть даже она подделывается под науку с помощью сознательного помещения Градивы в своеобразное промежуточное положение между жизнью и смертью. Ревность – следующий признак пробудившейся у Ханольда любовной активности; он проявляет эту ревность в начале беседы на следующий день, а затем посредством нового предлога касается тела девушки и хлопает ее по руке, как в далеком детстве.
* * *
Что ж, пора спросить себя, является ли путь формирования бреда, который мы раскрыли в описании художника, общепринятым – или только возможным? На основании наших медицинских познаний мы можем ответить так: конечно, это правильный, быть может, единственный путь, на котором бред вообще достигает полного признания, подтверждаемого клиническими характеристиками. Если больной очень сильно верит в свое наваждение, то виной тому не ослабление способности к суждению; вера не обусловлена ложностью бреда. В любом бреду таится крупица истины, нечто такое, что действительно заслуживает веры; таков источник глубоко оправданной убежденности больного. Эта истина долгое время остается вытесненной; если же ей в конце концов удается, пусть в искаженной форме, проникнуть в сознание, то характерное чувство убежденности, как бы повышая вознаграждение, принимается цепляться за эту искаженную замену вытесненной истины и защищает ту от любого критического возражения. Убежденность переносится с неосознаваемой истины на связанную с нею осознанную ложь; именно в результате такого сдвига происходит закрепление. Процесс формирования бреда, каким он выглядит в первом сновидении Ханольда, – наглядный, пускай не полностью тождественный пример подобного сдвига. Более того, описанный способ возникновения убежденности при бредовых состояниях принципиально не отличается от способа образования убежденности при норме, когда вытеснение отсутствует. Мы все связываем нашу убежденность с содержанием мысли, в которой истинное соединено с ложным, и позволяем ей перетекать с первого на последнее. Наша убежденность словно растворяется, переходя с истинного на ложное, и берется защищать последнее, хотя и не так стойко, как при бреде, от заслуженной критики. Нормальная психология признает, что наличие связей («влияние», если угодно) может заменить истину как таковую.
* * *
Позвольте вернуться к сновидению и подчеркнуть маленькую, но небезынтересную подробность, связывающую два его повода. Градива подмечает некое противоречие между белыми цветами асфоделя и красными розами; ветка асфоделя в
