на душе у него скребут кошки, потому что ему чего-то недостает – чего именно, он понять не может. Это дурное настроение его преследует, в таком возбужденном состоянии он восстает даже против своей повелительницы – науки; когда в первый раз бродил под полуденным солнцем по городу, у него «пропало всякое желание вновь обрести ее, и он вспоминал о ней, словно о чем-то далеком, как о старой, засохшей, скучной тетке, самом мертвом существе на свете» (с. 55).
В этом-то противоречивом помутнении чувств ему раскрывается одна из загадок, связанных с путешествием, – в миг, когда он в первый раз видит Градиву, идущую по городу. Впервые «достигает его сознания другая мысль: очевидно, сам не осознавая своего побуждения, он отправился в Италию, прямо в Помпеи, не останавливаясь в Риме и Неаполе, именно затем, чтобы поискать здесь следы Градивы, следы в буквальном смысле, ибо, при ее своеобразной походке, она должна была оставить в пепле особый, отличный от всех отпечаток пальцев ноги» (с. 58).
Раз уж автор так старательно описывает это путешествие, нам, полагаю, нужно объяснить отношение этой поездки к бреду Ханольда и оценить ее место в общей последовательности событий. Путешествие предпринимается по мотивам, которые поначалу неизвестны нашему герою и проясняются лишь позднее, причем автор прямо называет их «бессознательными». Конечно же, это заимствование из реальной жизни; не обязательно бредить для того, чтобы так себя вести, – напротив, даже здоровым людям свойственно обманываться по поводу причин своих поступков и осознавать их лишь впоследствии, при условии, что конфликт нескольких чувств вызывает эмоциональную путаницу. Итак, с самого начала путешествие Ханольда призвано подкрепить бред и должно привести в Помпеи, где будут продолжены поиски Градивы. Напомню, что эти поиски занимали его мысли перед сновидением и непосредственно после сна, а сам сон был всего-навсего ответом на вопрос о местопребывании Градивы, разве что опосредованным сознанием. Однако некая неведомая сила мешала воспринять воображаемое намерение, поэтому для сознательного обоснования отъезда приходилось придумывать неудовлетворительные, то и дело требовавшие обновления предлоги. Вдобавок автор задает нам и другую загадку, ибо сновидение с появлением Градивы на улице и решение отправиться в путь, принятое Ханольдом под воздействием пения канарейки, следуют друг за другом как бы случайно, без всякой внутренней связи.
Эта неясная часть повести проясняется для нашего понимания благодаря разъяснениям, которые дает позднее Зоя Бертганг. Ханольд и в самом деле видит из своего окна прообраз Градивы, фрейлейн Зою (с. 89), и почти ее нагоняет. Преуспей он в своем намерении, сообщение сна (девушка живет сегодня в том же городе, что и сам юноша) получило бы по счастливой случайности бесспорное подтверждение, которое сломило бы внутреннее сопротивление. Ведь канарейка, пение которой сподвигло Ханольда на дальнее путешествие, принадлежала Зое, а клетка с птицей стояла на ее окне, в доме напротив дома Ханольда (с. 135). Ханольд, склонный, как утверждает девушка, к «отрицательным галлюцинациям», то есть ловко не замечающий и не узнающий своих современников, должен при этом располагать бессознательным знанием, которое нам раскрывается лишь позднее. Признаки присутствия Зои (появление на улице, щебет ее птицы вблизи окна Ханольда) усиливают воздействие сновидения, и в этой ситуации, столь опасной для юноши, который отвергает эротические чувства, он обращается в бегство. Решение путешествовать обусловлено именно сопротивлением, набравшим силу после прилива страсти в сновидении; это попытка убежать от живой возлюбленной, своей современницы. Фактически оно знаменует победу вытеснения, которое на сей раз торжествует, а вот когда он вел уличное наблюдение проходящих мимо женщин и девушек, верх брала эротика. Но всегда в этих превратностях борьбы усматривается компромиссная природа: путешествие в Помпеи, призванное увести героя от живой Зои, оборачивается встречей с ее заменой – с Градивой. Путешествие, предпринятое вопреки скрытым идеям сновидения, тем не менее следует предписаниям явного содержания сна. Следовательно, всякий раз, когда эротизм и сопротивление снова вступают в спор, в выигрыше остается бред.
Толкование путешествия Ханольда как бегства от проснувшейся в нем любовной страсти по столь близкой возлюбленной вполне соответствует описанию его душевного состояния во время пребывания в Италии. Овладевшее им отвращение к эротизму выражается в раздражении, с которым он наблюдает за путешествующими новобрачными. Короткий сон, привидевшийся ему в римской гостинице, и соседство с немецкой влюбленной парой, «Августом и Гретой», чей вечерний разговор он невольно подслушал через тонкую стенку, позволяет бросить взгляд назад и заново оценить эротическую составляющую первого большого сновидения. Новый сон снова переносит его в Помпеи, где как раз извергается Везувий; тем самым устанавливается связь с предыдущим сновидением, последствия которого продолжают ощущаться в ходе путешествия. Но на сей раз среди тех, кому грозит опасность, он видит не себя с Градивой, а Аполлона Бельведерского и Венеру Капитолийскую (должно быть, это ироническое переосмысление влюбленной пары за стенкой гостиничного номера). Аполлон поднимает Венеру, уносит ее и кладет на какой-то «предмет в безопасном месте» – по-видимому, на повозку или тележку, ибо затем раздался «скрип и грохот» (с. 31). В остальном для толкования этого сновидения не требуется особого искусства.
Наш автор, который, как мы давно усвоили, не вносит в свое изложение непреднамеренных подробностей, предлагает нам и другое свидетельство овладевшего Ханольдом асексуального устремления. Блуждая много часов в окрестностях Помпей, юноша, как ни странно, «не вспоминал недавний сон о том, как он присутствовал в 79 году при разрушении Помпей извержением Везувия» (с. 47). Лишь заметив краем глаза Градиву, он, неожиданно для самого себя, припоминает этот сон – а заодно и осознает воображаемый мотив своего диковинного путешествия. Нельзя ли в таком случае истолковать это забывание сна, этот рубеж вытеснения между сновидением и душевным состоянием в ходе поездки следующим образом: путешествие совершается не прямо под влиянием сновидения, а из-за неприятия последнего, в результате действия психической силы, не желающей ничего знать о тайном смысле сновидения?
С другой стороны, Ханольд вовсе не рад этой победе над своим эротизмом. Подавленное психическое возбуждение остается достаточно сильным для того, чтобы при посредстве досады и торможения мстить подавляющему. Страстное желание превращается в беспокойство и неудовлетворенность, и те заставляют юношу считать путешествие бессмысленным, мешают осознать бредовое побуждение к поездке, подталкивают охладеть к науке, которая, казалось бы, должна направлять здесь все его интересы. То есть автор показывает нам, что его герой после бегства от любви очутился в состоянии кризиса, совершенно растерян и раздавлен; это расстройство обыкновенно случается на пике душевного заболевания, когда ни одна из двух противоборствующих сил не превосходит другую настолько, чтобы возобладало здоровое отношение к жизни. Далее автор помогает герою
