окне гостиницы «Albergo del Sole» становится важной частью доказательства для бессознательной личности Ханольда и порождает новый бред, который усугубляется красной розой на платье симпатичной молодой новобрачной (эта роза помогает Ханольду правильно, пусть бессознательно, оценить ее отношение к своему спутнику, и в сновидении она подставляется как «коллега»).
Но где же в явном содержании сновидения указания на открытие Ханольда, подменяемое новым бредом, – на тот факт, открытие, что Градива со своим отцом живут в третьей, уединенной гостинице Помпей, «Albergo del Sole»? Вообще-то нужное указание целиком, почти без искажений, вставляется в сновидение, но, боюсь, даже у читателей, терпение которых я столь долго испытывал, мои слова вызовут сильное неприятие. Открытие Ханольда, повторюсь, полностью передано в содержании сновидения, но так ловко спрятано, что его очень легко проглядеть. Оно таится за игрой словами, за двусмысленностями. «Где-то на солнцепеке сидела Градива…» Мы вправе отнести это описание к местности, где Ханольд встретил пожилого зоолога, отца девушки. Но не может ли сказанное значить просто на «солнце», то есть в «Albergo del Sole», в гостинице «Солнце»? Быть может, местоимение «где-то», не имеющее никакого отношения к встрече с отцом девушки, потому выглядит столь показательно неопределенно, что обозначает некие сведения о местопребывании Градивы? В соответствии с моим прежним опытом я уверен в таком толковании двусмысленности, истолковал бы ее ровно так при анализе подлинного сновидения, но не отважился бы, пожалуй, высказать это соображение здесь, не предложи мне в этом отношении помощь сам автор. Он вкладывает в уста девушки, увидевшей на следующий день металлическую застежку, ту же игру слов, которую мы принимаем за описание определенного места в содержании сновидения: «Не нашел ли ты ее в “Солнце”? Эта красивая зеленая патина мне знакома». Ханольд ее не понимает, воспринимает слово «солнце» как обозначение светила в небе, и ей приходится пояснить, что она имеет в виду гостиницу «Солнце», или «Sole», где «производят многое в этом роде».
Теперь же давайте дерзнем на смелую попытку заменить «удивительно бессмысленное» сновидение Ханольда скрытыми за ним и совершенно на него непохожими бессознательными мыслями. Например, так: «Если она живет в “Солнце” со своим отцом, то почему разыгрывает со мной такие игры? Она потешается надо мной? Или, может быть, это должно означать, что она любит меня и хочет выйти замуж?» На последний вопрос еще во сне следует отрицательный ответ («сплошной вздор»); эти слова характеризуют, по всей видимости, явное содержание сновидения.
Критически настроенный читатель наверняка захочет узнать происхождение той (до сих пор мною не рассмотренной) вставки, какая посвящена насмешкам Градивы. Ответ опять нужно искать в «Толковании сновидений»: если в образах сновидения встречается потешное, уничижительное или горькое противоречие, то оно выражается с помощью бессмысленности, в которую облекается явное содержание сна, – через его абсурдность. Эта бессмысленность вовсе не означает ослабления психической деятельности, она выступает способом представления в работе сновидения. Здесь, как и во всяком другом затруднительном положении, нам на выручку приходит автор. У будто бы бессмысленного сновидения имеется короткий эпилог: птица издает крик, похожий на смех, и уносит ящерицу в клюве. Точно такой же звук Ханольд слышит после исчезновения Градивы. На самом деле смеялась Зоя, которая так избавлялась от уныния своей «посмертной» роли. Получается, что Градива и вправду осмеяла Ханольда. Однако образ из сновидения (птица уносит ящерицу) напоминает о более раннем сне, в котором Аполлон Бельведерский уносил прочь Венеру Капитолийскую.
Возможно, у некоторых читателей сложится впечатление, что трактовка сцены с ловлей ящериц как описания ухаживания выглядит недостаточно подтвержденной. В качестве дополнительного доказательства укажу, что Зоя в разговоре с подругой («коллегой») признается ровно в том, о чем смутно догадывается Ханольд: она не сомневается, что «раскопает» в Помпеях нечто интересное. Тут она вторгается в поле археологии, тогда как Ханольд в мыслях о ловле ящериц вторгается в поле зоологии, как если бы они стремились навстречу друг другу и каждый желал воспринять своеобразие другого.
* * *
Тем самым мы как будто завершили толкование второго сновидения. Оба сна сделались нам понятными из той предпосылки, что сновидец в своем бессознательном осведомлен обо всем, чего не ведает в сознании, и что в бессознательном он верно оценивает то, что в сознании воспринимает как бредовое. При этом пришлось выдвинуть ряд утверждений, которые ввиду своей необычности наверняка прозвучали для читателя странно; быть может: мы вызвали подозрение в том, что мы выдаем за авторские те домыслы, которые следует признать нашими собственными. Отмечу, что готов приложить все усилия, дабы рассеять это подозрение, и потому намереваюсь подробнее рассмотреть наиболее щекотливый вопрос, а именно – употребление двусмысленных слов и фраз, скажем фразы «где-то на солнце сидела Градива».
Каждому читателю «Градивы» должно бросаться в глаза, сколь часто автор вкладывает в уста двух своих главных героев речи с двояким смыслом. У Ханольда эти речи предполагают однозначность толкования, и лишь Градива способна уловить в них иной смысл. Так, например, когда он после ее первого ответа восклицает: «Я знал, что твой голос так звучит!»; Зоя, которая еще не понимает, спрашивает, как подобное возможно, ведь они прежде не разговаривали. Во второй беседе девушка на мгновение тонет в его бреде, когда он уверяет, что сразу ее узнал. Она должна воспринимать эти слова в том значении, которое верно для его бессознательного, – как признание восходящего к детству знакомства, хотя, естественно, сам он ничего не знает об этом значении своих слов, а последнее объяснимо лишь в соотнесении с овладевшим им бредом. Напротив, слова девушки, в личности которой ярчайшая духовная ясность противопоставляется бреду, намеренно двусмысленны. С одной стороны, она как бы приноравливается к бреду Ханольда, а с другой, поднимается над бредом и предлагает его переложение, перевод в сокрытую в бессознательном истину. Можно назвать этот факт триумфом остроумия, раз бред и истина выражаются в одной и той же словесной форме.
Образцом двусмысленности являются те слова Зои, в которых она объясняет ситуацию своей подруге и вместе с тем освобождается от мешающего ей общества; собственно, это речь автора, обращенная больше к читателям, нежели к новобрачной «коллеге» Зои. В беседах с Ханольдом двойной смысл чаще всего обуславливается той же символикой, которую мы находим в первом сновидении Ханольда, – отождествление вытеснения с погребением, Помпеи с детством. Тем самым она в своих речах сохраняет роль, которую ей отводит бред Ханольда, и одновременно обсуждает подлинные обстоятельства и пробуждает в бессознательном Ханольда их понимание.
«Я уже давно привыкла к мысли, что мертва»; «Для меня цветок забвения из твоих рук самый подходящий»
