эти гермафродитические божества выражают следующую мысль: только сочетание мужского и женского элементов способно дать полноценное представление о божественном совершенстве. Но ни одно из приведенных соображений не разъясняет ту психологическую загадку, почему людская фантазия не чурается наделять образ, который должен олицетворять сущность матери, противоположным материнству признаком мужской силы.
Разгадку предлагают теории инфантильной сексуальности. В былые времена мужской член и вправду связывался в представлениях с матерью. Когда мальчик впервые направляет свою любознательность на половую жизнь, его интерес сосредоточивается на собственном половом органе. Он считает эту часть своего тела слишком ценной и важной для того, чтобы поверить, что у других людей, столь на него похожих, она отсутствует. Так как он пока не догадывается о существовании другого, равноценного типа полового устройства, то по умолчанию предполагает, что все люди, равно мужчины и женщины, имеют пенис. Этот предрассудок так прочно укореняется в юном исследователе, что его не разрушает даже наблюдение половых органов маленьких девочек. Да, наблюдение подсказывает, что здесь налицо что-то иное, однако он не в состоянии примириться со смыслом открытия, что у девочек нет члена. Мысль о том, что член может отсутствовать, кажется страшной и невыносимой; мальчик ищет компромисс и начинает думать, что член есть и у девочек, только очень маленький, а когда-нибудь потом вырастет[110]. Если при дальнейшем наблюдении становится ясным, что ожидания не сбылись, то он рисует себе иную возможность: член был, но его отрезали, и на месте члена осталась рана. Такое теоретическое развитие опирается на собственный опыт мучительного характера: мальчика пугают тем, что отрежут ему драгоценный орган, если он будет слишком уж тем интересоваться. Под воздействием угрозы кастрации он переиначивает свое понимание женских половых органов; с этого времени он дорожит своей мужественностью и презирает при этом несчастных созданий, которые, по его мнению, подверглись жуткому наказанию[111].
Прежде чем ребенок подпадает под власть кастрационного комплекса, еще когда считает женщин полноценными существами, в нем пробуждается сильное желание подсматривать, своего рода инстинктивная эротическая страсть. Ему хочется видеть половые органы других людей, сравнивать те, скорее всего, со своими собственными. Эротическая привлекательность, исходящая от матери, сосредотачивается вскоре на неудержимом стремлении к ее половому органу, принимаемому за пенис. Открыв, уже позже, что у женщин нет пениса, мальчик нередко испытывает противоположное чувство, стремление уступает место отвращению, которое к поре полового созревания может стать причиной психической импотенции, женоненавистничества или даже гомосексуальности. Но фиксация на образе, который был когда-то предметом желания (на женском пенисе), оставляет неизгладимые следы в душевной жизни ребенка, столь старательно проделавшего эту часть инфантильного сексуального исследования. При фетишистском преклонении перед женской ногой и обувью сама нога становится, похоже, заменой женского пениса, когда-то обожаемого и затем утраченного; сами того не подозревая, coupeurs de nattes («состригатели подошв») выступают людьми, которые производят кастрацию на женских половых органах.
Мы не придем к надлежащему пониманию детской сексуальности и, вероятно, будем отвергать все сказанное выше как немыслимое, пока не отвергнем принятое в нашей культуре пренебрежение к половым органам и половой функции. Для лучшего понимания детской психологии проведем аналогию с первобытными людьми. На протяжении поколений половые органы у нас считаются pudenda, постыдными и даже, при дальнейшем распространении сексуального вытеснения, вызывают отвращение. Если окинуть взором половую жизнь нашего времени, в особенности жизнь тех классов, что поддерживают человеческую культуру, придется признать, что большинство ныне живущих крайне неохотно покоряется велению плодиться и размножаться, ибо чувствует себя оскорбленным в своем человеческом достоинстве, грешным и падшим. Иное отношение к половой жизни присутствует только в низших классах, в народе; у высших классов оно прячется, осуждаемое культурой, а несмелые попытки действовать отягощаются нескончаемыми угрызениями нечистой совести. На заре времен все обстояло по-другому. Скрупулезные труды исследователей культуры предоставляют нам убедительные доказательства того, что половые органы были исходно гордостью и надеждой живых существ, пользовались божественным почитанием и переносили божественность своих функций на все возникавшие отрасли деятельности. Бесчисленные образы богов рождались вследствие сублимации этой сущности, и ко времени, когда связь официальной религии с половой деятельностью исчезла из общего сознания, тайные культы старались сохранить ее среди известного числа посвященных. В ходе развития культуры вышло так, что их сексуальность во многом лишилась божественного и священного, а истощенный ее остаток подпал презрению. Но с учетом неискоренимости всех психических черт характера не следует удивляться тому, что и наиболее примитивные формы поклонения детородным органам наблюдаются вплоть до сего дня и что словоупотребление, обычаи и суеверия нынешнего человечества содержат пережитки всех стадий этого развития[112].
Веские биологические аналогии подготавливают нас к тому, что духовное развитие индивидуума вкратце повторяет ход развития человечества; психоаналитическое исследование детской души поэтому не выглядит неприемлемым в своей оценке инфантильного отношения к половым органам. Детское допущение о наличии у матери пениса – вот тот общий источник, из которого исходят и двуполое изображение материнских божеств, подобных египетской Мут, и coda коршуна в детской фантазии Леонардо. Мы лишь по недоразумению называем изображения таких богов гермафродитическими в медицинском смысле слова. Ни одно из них не сочетает в действительности половые органы обоих полов, как бывает в некоторых случаях уродства; они только присоединяют к грудным железам – знаку материнства – мужской орган, как и в первом детском представлении ребенка. Мифология сохранила стараниями знатоков это достойное уважения творение первобытной фантазии, эту форму материнского тела. Хвост коршуна в фантазии Леонардо мы теперь можем истолковать следующим образом: «В ту пору мое младенческое любопытство обратилось на мать, и я верил, что ее половой орган схож с моим». Таково лишнее подтверждение раннего сексуального исследования Леонардо, которое, по нашему мнению, стало решающим для всей его последующей жизни.
Краткое размышление понуждает нас не удовлетвориться данным выше объяснением хвоста коршуна в детской фантазии Леонардо. Кажется, что в ней содержится еще кое-что, чего мы еще не понимаем. Наиболее поразительным в ней видится то обстоятельство, что она сосание материнской груди превратила в поглощение, в нечто пассивное, то есть в ситуацию явно гомосексуального свойства. Вспоминая о том, что Леонардо на протяжении жизни вел себя как гомосексуально чувствующий, мы поневоле задаемся вопросом, не указывает ли эта фантазия на давнишнюю связь между детским отношением Леонардо к его матери и позднейшей очевидной, пусть идеальной, гомосексуальностью? Мы не решились бы давать заключение по искаженному воспоминанию Леонардо, не установи в ходе психоаналитического изучения гомосексуальных пациентов, что такая связь существует, является очень тесной и необходимой.
Гомосексуальные мужчины, которые в наше время всячески добиваются отмены законодательного ограничения своей половой деятельности,
