1906).
В этом дневнике, который, подобно дневникам других смертных, зачастую очерчивает самые значительные события дня немногими словами или совсем замалчивает, есть места, из-за их странности цитируемые всеми биографами Леонардо. Это заметки о мелких расходах художника, педантичные, как будто принадлежащие строгому и бережливому хозяину; указания о расходовании больших сумм отсутствуют, и ничто вообще не указывает, чтобы художник вникал в хозяйство. Одна из таких заметок касается нового плаща, купленного ученику Андреа Салаино[117]:
Серебряная парча – 15 лир 4 сольдо
Красный бархат для отделки – 9 лир
Шнуры – 9 лир
Пуговки – 12 лир
Очень подробная запись обнимает все расходы на другого ученика[118], печально известного своими скверными чертами и склонностью к воровству: «21 апреля 1490 года начал я эту тетрадь и взялся опять за лошадь[119]. Джакомо поступил ко мне в день святой Марии Магдалины в 1490 году, 10 лет от роду (на полях: вороват, лжив, упрям, прожорлив). На другой день я велел для него отрезать на 2 рубахи, пару штанов и камзол, и, когда отложил деньги, чтобы заплатить за эти вещи, он украл их у меня из кошелька; никак невозможно было заставить его сознаться, хотя я был в том совершенно уверен (на полях: 4 лиры)…» В этом же духе продолжается перечисление злодеяний мальчика и подводится итог: «В первом году плащ – 2 лиры; 6 рубах – 4 лиры; 3 камзола – 6 лир; 4 пары чулок – 7 лир» и т. д.[120]
Биографам Леонардо и в голову не приходило разгадать загадку душевной жизни художника через изучение его малых недостатков и странностей; они посредством этих странных счетов характеризуют доброту и заботливость мастера по отношению к ученикам, но забывают при этом, что не само поведение Леонардо, а тот факт, что он оставил нам перечисленные свидетельства, требует разъяснения. Невозможно предположить, что им руководило желание дать в руки потомкам доказательства своей доброты, так что мы должны усматривать в его действиях иное побуждение. Нелегко догадаться, что это был за мотив, и мы не смогли бы ничего предположить, не разъясняйся эти странные мелочи другим найденным в бумагах Леонардо счетом:
Расходы после смерти на похороны Катарины – 27 флоринов
2 фунта воска – 18 флоринов
Катафалк – 12 флоринов
За вынос тела и постановку креста – 4 флорина
4 священникам и 4 писцам – 20 флоринов
Колокольный звон – 2 флорина
Могильщикам – 16 флоринов
Властям за разрешение – 1 флорин
Всего: 100 флоринов
Прежние расходы:
Врачу – 4 флорина
Сахар и дюжина свечей – 12 флоринов
Вместе 16 флоринов
Итого: 116 флоринов[121]
Романист Мережковский единственный разъясняет, кто была эта Катарина. По двум другим коротким заметкам[122] он заключает, что мать Леонардо, бедная крестьянка из Винчи, приехала в 1493 году в Милан навестить своего 41-летнего сына; там заболела, была отвезена в больницу и, когда умерла, похоронена Леонардо с почетной пышностью.
Это толкование психолога-романиста не является, конечно, доказательством, зато оно предполагает столько внутренней правды и так хорошо согласуется со всем, что мы уже знаем о проявлении чувств у Леонардо, что я не могу отказать себе в желании признать его правильным. Художник сумел подчинить свои чувства ярму исследований и впредь воздерживался от свободного их проявления, но порою все-таки случалось, что подавленное стремилось проявиться; одним из таких случаев была смерть когда-то горячо любимой матери. В счете на похоронные издержки мы располагаем выражением горя по матери, до неузнаваемости искаженным. Мы гадаем, откуда могло взяться такое искажение, и не можем его понять с точки зрения нормальной психики. Но в аномальных условиях, при неврозах и особенно при так называемых навязчивых состояниях, подобное встречается нередко. В них наблюдаются яркие, но посредством вытеснения ставшие бессознательными чувства, которые проявляются в мелочных и даже нелепых действиях. Эти вытесненные чувства настолько ослабляются противоборствующими силами, что постороннему они кажутся незначительными, однако в той принудительной навязчивости, с какой выполняются эти мелочные действия, выявляется истинная, коренящаяся в бессознательном сила чувств, желающих укрыться от сознания. Только сопоставление с навязчивыми состояниями способно объяснить это вычисление расходов Леонардо на погребение матери. Бессознательно он, как и во времена детства, привязан к ней чувством с эротической окраской; сопротивление от позднего вытеснения этой детской любви не допускало почтить ее память в дневнике более достойно, но компромисс, следствие этого невротического конфликта, должен был возникнуть, и потому счет занесли в дневник и оставили как загадку для потомков.
Мне представляется, что не будет дерзостью применить наши соображения по поводу похоронного счета к расходам на учеников. Тогда последние можно объяснить так, что у Леонардо скудные остатки чувственного влечения навязчиво стремились выразиться в искаженной форме. Мать и ученики, подобия его собственной ребяческой красоты, выступали в качестве сексуальных объектов, насколько это допускалось господствовавшим в нем сексуальным вытеснением, а навязчивая потребность записывать расходы с педантичной точностью была причудливой маскировкой этого рудиментарного конфликта. Отсюда следует, что сексуальная жизнь Леонардо действительно принадлежала к гомосексуальному типу, психологическое развитие которого нам удалось описать; сама гомосексуальная ситуация в его фантазии о коршуне становится понятной, так как подтверждает наши ранние выводы об этом типе. Можно передать ее так: «Из-за своего эротического отношения к матери я стал гомосексуальным»[123].
IV
Мы все еще не покончили с фантазией Леонардо о коршуне. В словах, которые слишком явно напоминают о половом акте («много раз ударил меня хвостом по губам»), Леонардо подчеркивает насыщенность эротического отношения между матерью и ребенком. Из связывания активности матери (коршуна) с ротовой областью нетрудно догадаться о другом воспоминании, запечатленном в этой фантазии. Мы можем перевести его так: мать оставила на моих губах бесчисленное количество страстных поцелуев. Фантазия состоит из воспоминания о сосании (кормлении) и поцелуях матери.
Благодетельная природа одарила художника способностью выражать самые таинственные и сокровенные побуждения, от него самого скрытые, в своих творениях; последние сильно захватывают зрителей, посторонних художнику, причем они сами не понимают причину. Неужели в жизнедеятельности Леонардо никак не отразилось то, что его воспоминание сохранило как сильнейшее впечатление детства? Вообще мы вправе рассчитывать на обратное. Но если принять во внимание, сколь глубокие превращения должно претерпеть впечатление художника прежде, чем воплотиться в искусстве, то придется свести требование точности доказательств к самым скромным размерам, в особенности у Леонардо.
