отцов церкви или в книге по естествознанию, – что среди коршунов только самки, которые умеют размножаться без помощи самцов; тогда в нем пробудилось воспоминание, превратившееся в фантазию, нами обсуждаемую, но призванную показать, что он тоже был птенцом коршуна – у него была мать, но не было отца. К этому воспоминанию присоединился, единственным способом, какой возможен для столь раннего возраста, отзвук наслаждения от материнской груди. Намеки отцов церкви на дорогой для каждого художника той поры образ Святой Девы с Младенцем должны были способствовать тому, что эта фантазия показалась Леонардо важной и значительной. Тем самым он приходил к отождествлению себя с младенцем Христом, утешителем и спасителем не только своей матери, но всего рода людского.
Наша цель в изучении детской фантазии состоит в отделении подлинных мотивов от позднейших воздействий, которые ее изменяют и искажают. В случае Леонардо мы думаем, что теперь знаем истинное содержание фантазии: замена матери коршуном указывает на то, что ребенок осознавал отсутствие отца и понимал, что живет с одной только матерью. Факт незаконного рождения Леонардо соответствует его фантазии о коршуне, благодаря чему он и мог сравнивать себя с детенышем коршуна. Но другой достоверный факт его юности таков: ко времени своего пятилетия он жил в доме отца; когда именно это случилось – через несколько месяцев после рождения или за несколько недель до составления упоминания в земельном кадастре, – нам неведомо. Тут опять вмешивается толкование фантазии о коршуне: Леонардо, судя по всему, критически важные первые годы своей жизни провел не у отца и мачехи, а вместе с бедной, покинутой настоящей матерью, так что у него было время заметить отсутствие отца. Утверждение кажется натянутым и слишком смелым по результату психоаналитической работы, но при дальнейшем изучении его значимость возрастет. Достоверность этого вывода увеличивается, если вспомнить известные обстоятельства детской жизни Леонардо. Как сообщают источники, в год рождения мальчика его отец сер Пьеро да Винчи женился на знатной донне Альбиере; бездетности этого супружества Леонардо обязан документально доказанным пребыванием на пятом году жизни в доме отца (точнее, в доме деда). В ту пору для молодой женщины, которая еще рассчитывает на благословение детьми, не принято было брать на воспитание незаконного отпрыска. Должны были, без сомнения, минуть годы разочарования, прежде чем кто-то решался принять незаконное дитя – быть может, уже вполне привлекательного паренька – в восполнение тщетно ожидаемых законных детей. Наиболее соответствовало бы нашему толкованию фантазий о коршуне, пройди три или даже пять лет жизни Леонардо до ухода от одинокой матери на попечение супружеской четы. Правда, тогда было уже слишком поздно: ведь в первые три или четыре года жизни отдельные впечатления от жизни закрепляются и вырабатываются те способы реагирования на внешний мир, которые никаким позднейшим переживанием не могут быть лишены своей значимости.
Если справедливо, что смутные воспоминания детства и порождаемые ими фантазии всегда заключают самое существенное в духовном развитии человека, то факт, подтверждаемый фантазией о коршуне, – что Леонардо свои первые годы жизни провел с одинокой матерью – должен был оказать непосредственное влияние на склад его внутренней жизни. Неизбежным следствием оказалось то, что ребенок, которому в детстве досталось больше затруднений, чем другим детям, начал усиленно ломать голову над этой загадкой и тем самым рано сделался исследователем, мучимый извечным вопросом о том, откуда берутся дети и какое отношение имеет отец к их появлению на свет. Ощущение связи между этим исследованием и историей его детства заставило Леонардо позднее воскликнуть, что ему предопределено было углубиться в изучение полета птиц, поскольку еще в колыбели его посетил коршун. Далее нам не составит труда показать, что эту любознательность можно вывести из детского сексуального исследования.
III
В детской фантазии Леонардо мы выделили элемент коршуна в качестве реального содержания воспоминаний; связь, в которую сам Леонардо поставил свою фантазию, ярко освещает значимость этого содержания для его последующей жизни. При дальнейшем толковании мы наталкиваемся на следующую странность: почему содержание этого воспоминания переработано в гомосексуальную ситуацию? Мать, кормящая грудью ребенка, – или, лучше, материнская грудь, которую сосет ребенок, – превращается в птицу, сующую хвост ребенку в рот. Мы предположили, что coda коршуна по общеупотребительному способу замещения должна означать не что иное, как мужской половой орган. Но мы не понимаем, как творческое воображение может прийти к восприятию птицы-матери в этом мужественном образе, и ввиду такой абсурдности мы теряемся, желая придать фантазии Леонардо рациональный смысл.
Между тем нет нужды унывать. Достаточно вспомнить, сколько снов, будто бы абсурдных на первый взгляд, мы уже заставили раскрыть их истинное значение. Почему истолковать детскую фантазию окажется затруднительнее, чем сон?
Памятуя о том, сколь неудовлетворительно для наших целей любое одиночное явление, поспешим добавить сюда другое, еще более странное.
Египетская богиня Мут с головой коршуна, фигура совершенно безликого характера, по определению Дрекслера в словаре Рошера, нередко сливалась с другими божественными матерями, обладавшими более явственной индивидуальностью, как Исида или Хатхор, но сохраняла при этом самостоятельное существование и почитание. Отличительная черта египетского пантеона заключалась в том, что отдельные боги не исчезали при синкретизме[107]. Рядом с составными божествами вполне надежно продолжали бытовать отдельные божества. Богиню-мать с головой коршуна обыкновенно изображали у египтян с фаллосом[108]; она имела женское тело с грудью – и мужской член в состоянии эрекции.
Итак, у богини Мут мы находим то же соединение материнских и мужских черт, как и в фантазии Леонардо о коршуне! Должны ли мы объяснять это совпадение, допуская, что Леонардо знал по прочитанным книгам о двуполой природе «материнского» коршуна? Такая возможность более чем сомнительна; вряд ли источники, которыми он располагал, содержали какие-либо сведения об этом достопримечательном свойстве. Скорее, можно объяснить это совпадение неким общим, еще неизвестным нам фактором.
Мифология открывает, что двуполость, или соединение в одном лице мужских и женских половых черт, присуща не только Мут, но и другим божествам – например, Исиде и Хатхор (правда, у последних она может проявляться лишь постольку, поскольку им свойственна материнская природа, то есть в единстве с Мут). Еще мифология рассказывает, что другие египетские божества – скажем, саисская Нейт[109], из которой впоследствии возникла греческая Афина, – первоначально считались двуполыми, гермафродитами, и то же самое верно для множества греческих богов, особенно из свиты Диониса, в частности для Афродиты, позднее обретшей положение покровительницы женской любви. Поэтому можно было бы попробовать объяснить, что приставленный к женскому телу фаллос должен обозначать творческую силу природы и что все
