class="p1">Всякий, кто подумает о картинах Леонардо, наверняка вспомнит удивительную, обольстительную и загадочную улыбку, которой он заворожил уста своих женских образов. Эта улыбка словно застыла на полных, изогнутых губах; она настолько характерна, что ее по сей день называют преимущественно леонардовской (см. рис. 2). На странном и прекрасном лице флорентийки Моны Лизы дель Джокондо эта улыбка больше всего привлекает и приводит в замешательство зрителей. Она требует разъяснения, ее объясняли по-разному, но всегда неудовлетворительно. «Voila quatre siecles bientot que Monna Lisa fait perdre la tete a tous ceux qui parlent d'elle, apres l'avoir longtemps regardee» («Почти четыре столетия Мона Лиза побуждает всех, кто говорит о ней, после длительного разглядывания терять голову»[124]).
Рис. 2. Мона Лиза. Дерево, масло. Лувр, Париж
Мутер[125] пишет: «В особенности очаровывает зрителя именно демоническая магия этой улыбки. Сотни поэтов и писателей восхваляли эту женщину, которая, как кажется, то обольстительно улыбается, то глядит холодно и бездушно куда-то вдаль; никто не разгадал ее улыбки, никто не прочел ее мыслей. Все, даже пейзаж вокруг, таинственно и загадочно, как во сне, все словно дрожит в знойной чувственности»[126].
Та мысль, что в улыбке Моны Лизы сочетаются два различных элемента, посещала многих критиков. Они поэтому находят в мимике прекрасной флорентийки совершеннейшее изображение противоречий, господствующих в любви женщины: сдержанность и обольстительность, преданную нежность и черствую, требовательную чувственность, пожирающую мужчину как нечто чуждое. Таково мнение Мюнца: «On sait quelle enigme indechiffrable et passionnante Mоnna Lisa Gioconda ne cesse depuis bientot quatre siecles de proposer aux admirateurs presses devant elle. Jamais artiste (j'emprunte la plume du delicat ecrivain qui se cache sous le pseudonyme de Pierre de Corlay) “a-t-il traduit ainsi l'essence meme de la femininite: tendresse et coquetterie, pudeur et sourde volupte, tout le mystere d'un coeur qui se reserve, d'un cerveau qui reflechit, d'une personnalite qui se garde et ne livre d'elle-meme que son rayonnement…”» («Известно, какое загадочное очарование вот уже четыре столетия Мона Лиза дель Джокондо оказывает на толпящихся перед нею поклонников. Никогда и никакому другому художнику (привожу слова тонкого критика, скрывающегося под псевдонимом “Пьер де Корле”) “не удавалось передать саму суть женственности: нежность и кокетство, стыдливость и глухую страсть, всю тайну скрытного сердца, рассудка, что мыслит, и затаившейся индивидуальности, предстающей в одном только проблеске…”»). Итальянец Анджело Конти увидел эту картину в Лувре, оживленную солнечным лучом: «La donna sorrideva in una calma regale: i suoi istinti di conquista, di ferocia, tutta l'eredita della specie, la volonta della seduzione e dell' agguato, la grazia del inganno, la bonta che cela un proposito crudele, tutto cio appariva alternativamente e scompariva dietro il velo ridente e si fondeva nel poema del suo sorriso… Buona e malvagia, crudele e compassionevole, graziosa e felina, ella rideva…» («Дама спокойно и величественно улыбалась, выражая в этой улыбке свои инстинкты покорения и дикости, всю наследственную жестокость своего пола, стремление соблазнять и ловить, красоту порока и доброту, что прячет жестокую натуру, – все то, что попеременно то появляется, то исчезает в ее смеющемся лице, сплавляясь в поэму этой улыбки… Добра и порочна, жестока и сострадательна, грациозна и уродлива, она смеется…»)[127].
Леонардо писал эту картину четыре года – быть может, с 1503-го по 1507-й, во время своего второго пребывания во Флоренции, когда ему самому перевалило за пятьдесят. Он применял, по словам Вазари, самые изысканные способы, чтобы развлекать эту даму за работой и удерживать улыбку на ее лице. Из всех тонкостей, которые его кисть исходно передавала на полотне, на картине в ее настоящем виде сохранилось лишь немногое; в пору, когда писалась, она считалась высочайшим достижением искусства, но известно, что самого Леонардо она не удовлетворяла, а потому он объявил ее неоконченной, не отдал заказчику и взял с собой во Францию, где его покровитель Франциск I приобрел полотно для Лувра.
Оставим неразрешенной загадку лица Моны Лизы и обратим внимание на тот несомненный факт, что ее улыбка приковывала художника не меньше, чем всех зрителей на протяжении четырехсот лет. Эта обольстительная улыбка повторяется с тех пор на всех его картинах и на картинах учеников Леонардо. Так как «Мона Лиза» есть портрет, нельзя предполагать, будто он самостоятельно придал ее лицу эту выразительную черту, которой у нее самой не было. Судя по всему, он нашел у своей модели эту улыбку и так сильно подпал под ее чары, что с той поры изображал ее и в свободных творениях своей фантазии. Подобного мнения придерживается, например, А. Константинова: «На всем протяжении того долгого времени, когда художник был занят портретом Моны Лизы дель Джокондо, он настолько им проникся и настолько сжился со всеми подробностями ее лица, что черты этого женского образа, в особенности загадочную улыбку и странный взгляд, переносил впоследствии на все лица, которые писал. Своеобразная мимика Джоконды заметна даже в картине с Иоанном Крестителем из Лувра, а нагляднее всего эти черты видны в лике Марии на картине “Святая Анна с Мадонной и младенцем Христом”» (heilige Anna Selbdritt[128]). Хотя, разумеется, могло быть и по-другому. Потребность в более глубоком обосновании той притягательной силы, с какой улыбка Джоконды подчинила себе художника, осознавали многие биографы Леонардо. Так, У. Пейтер, усмотревший в картине «воплощение… всего любовного переживания тысячелетней истории» и сумевший уловить «непостижимость улыбки, в которой неизменно ощущается нечто зловещее, свойственное в целом творчеству Леонардо», дает иной намек, замечая: «Помимо всего прочего, портрет остается портретом. Мы можем проследить, как он с детства проникает в содержание его [художника] снов, и даже в отсутствие твердых исторических свидетельств можем подумать, что это был идеал женщины, наконец им найденный и воплотившийся…»
То же самое, конечно, имеет в виду и Мари Херцфельд, когда заявляет, что в Моне Лизе Леонардо встретил самого себя, почему и смог вложить столько своей души в картину и в образ, «черты которого в загадочной симпатии издавна обитали в его сердце».
Попробуем разъяснить эти мнения. Итак, могло быть, что Леонардо очаровался улыбкой Моны Лизы по той причине, что она будила в нем нечто давно дремавшее, быть может некое раннее воспоминание. Это воспоминание было для него достаточно существенным и никогда, пожалуй, его не покидало; он чувствовал необходимость снова и снова изображать эту грезу. Слова Пейтера, будто можно проследить, как лицо, подобное лицу Моны Лизы, вплеталось с детства в ткань сновидений художника, звучат
