так, как смотрят на дверь, которая не открывается с первого ключа.
— Жена моя, — сказал он. — Я устал с дороги. Мне бы в покои.
— Ты войдешь в покои, — сказала я, — когда я впущу. У меня сейчас в зале сидит Лара с твоим поверенным и двумя стражниками. Если они увидят тебя таким, они не выпустят тебя до утра. Поэтому сначала — во двор, под липу. Радан принесет тебе воды и хлеба. Потом я решу, как тебя впустить.
— Как ты меня впустишь? — переспросил он, и я услышала в его голосе ту самую ленивую ноту, которую амулет уже показал мне в шатре: «она не умеет считать».
— Ключом, — сказала я. — Как и положено жене.
Он усмехнулся. Я видела эту усмешку три года назад, и тогда она означала «я тебя купил», а теперь означала «ты все еще моя». Усмешка была одинаковая, и от этого мне стало холодно.
Я повернулась к Радану. Он стоял, опустив правую руку вдоль тела, и синева на костяшках уже дошла до ногтей. Левая ладонь у него была прижата к бедру, и я видела, как мелко дрожат его пальцы.
— Радан, принеси мужу воды и хлеба. Из кухни, от Тараса. Не из моих запасов.
— Марьяна, — сказал он тихо, и это было не «слушаюсь», а «ты уверена».
— Уверена, — сказала я. — Он мой муж. Он будет есть мой хлеб. Но не из моего амбара.
Радан качнул головой и пошел к черному ходу. Велет проводил его взглядом, и я увидела, как у мужа сузились глаза: он узнал генерала, узнал его спину, его хромоту, и понял, что этот человек стоит у моего порога не как гость.
— Кто это? — спросил Велет.
— Драконий генерал Радан Крей, — сказала я. — Он привез мне знамя и вернул амулет. Он стоит здесь, потому что я его впустила.
— Ты его впустила, — повторил Велет. — А меня не впускаешь.
— Тебя я впускаю, — сказала я. — Сейчас. Идем.
Я пошла к липе, и он пошел за мной, и под липой я остановилась и повернулась к нему лицом. Впервые за три года я смотрела на него в упор, на свету, и видела каждую морщину, которую он привез с собой, и каждую складку у рта, которой раньше не было. Он был красив по-прежнему, той красотой, на которой меня женили, и от этой красоты меня тошнило.
— Скажи мне, — сказала я, — почему ты приехал один. Без кареты, без Лары, без поверенного.
— Я торопился к тебе, — сказал он.
— Ты торопился к печати, — сказала я. — Чтобы кредитор не успел закрыть реестр.
Он не ответил. У него дернулась щека, и я увидела, как он сглотнул. Амулет на моем поясе был ледяным, потому что он не лгал мне сейчас, он просто молчал, и это молчание было хуже лжи.
В этот момент из черного хода вышел Радан с миской воды и ломтем хлеба на чистой тряпице. Он подошел к липе, поклонился Велету коротко, по-военному, и поставил миску на лавку. Левой рукой. Правая висела плетью.
— Побудь здесь, пока муж ест, — сказала я Радану.
Радан встал у ствола, и тень от липы упала на его плечо. Велет взял хлеб, посмотрел на него, и я видела, как он прикидывает: чей это хлеб, из чьей муки, на чьей воде. Потом он откусил и стал жевать, а я стояла и смотрела, как мой законный муж ест хлеб моего кашевара под моей липой, рядом с драконьим генералом, у которого от моего приказа синеть правая рука.
После его улыбки во дворе стало тихо, как бывает тихо перед тем, как упадет снег. Велет стоял на крыльце, а я стояла на пороге, и между нами лежал порог, через который он только что ступил. Правая рука Радана под липой висела плетью, и я поймала себя на том, что считаю не слова мужа, а его молчание. Я повернулась к Ирме.
— Закрой черный ход на засов. Скажи Тарасу, чтобы до моего слова кухню не открывал никому, кроме Ленки. Поставь у двери хозяйственной Тарасову жену с веретеном. Если спросят, скажешь: хозяйка переписывает припасы после переезда мужа и просит не мешать.
Ирма кивнула и ушла, не спрашивая зачем. Она никогда не спрашивала зачем, когда в моем голосе звучала нота, которую она слышала только во время осады. Я спустилась в кладовую под лестницей и достала из-за бочки с солью тугой сверток в промасленной коже. В свертке лежала копия реестра залога луга на Круша Вельского, которую я сняла с собственной груди в первый день, как Радан передал мне знамя. Я развернула ее на крышке бочки, придавила камнем и перечитала второй раз, потому что от волнения глаз цеплялся за одни и те же три строки. Печать драконьей лапы ставки. Дата за полгода до войны. Сумма, которой хватило бы нанять два полка на зиму. Это был не долг мужа, это был вексель, по которому я не имела права ни купить, ни продать, ни нанять лекаря для деревень, пока он не подтвердит мою подпись своей. Я положила копию обратно, но не за пазуху, а в переплет хозяйственной книги, между страницей с долгом по соли и страницей с записью о вилеевых монетах. Переплет книги был единственным местом в доме, куда ни один ключ не подходил, потому что это была моя собственная тетрадь, сшитая моей же рукой.
Я поднялась в хозяйственную, зажгла второй огарок и села за стол. Мне нужно было решить одну простую вещь: что делать с правом войти в покои. По закону палаты муж, вернувшийся в дом, имел право потребовать ключ через совет, и совет, при свидетелях, должен был вскрыть замок. Это я знала от отца Бронислава, который читал мне палату как сказку, когда я была девочкой, а он еще не носил очков. Право мужа можно было оспорить только одним способом: доказать, что вход без согласия жены нарушает этикет. А этикет нарушается, если за покоями числится довольствие гарнизона, то есть казенное добро, которое нельзя отдавать в личное пользование без описи.
Я открыла книгу на чистой странице и начала писать «Опись казенного имущества в хозяйских покоях». Пальцы немели, но я заставляла их выводить ровные строки. Кровать дубовая, куплена в
