год осады на ярмарке у Серого Брода, плачено из казны гарнизона, квитанция Тараса. Сундук кованый, передан отцом в приданое, записан в реестре движимости под именем жены. Ковер у печи, шерсть овечья, куплен у Торбина в обмен на соль. И так далее, строчка за строчкой, пока за окном не стемнело окончательно. Я исписала четыре страницы и в конце поставила подпись и печать хранительницы. Если муж захочет войти в покои, пусть сначала опишет каждую вещь и подпишет, что не тронет казенного. А казенного там было все, кроме его собственных сапог, которые он оставил в сенях три года назад.
Ирма принесла мне горячего хлеба и кувшин кваса, и я ела, не отрываясь от книги, потому что квас был с мятой, а мята в замке оставалась только у Зоськи в ее кладовке у часовни, и значит, Зоська знала, что я не сплю. Ирма села напротив и стала перебирать связку ключей, не глядя на меня, и я знала, что она ждет рассказа.
— Он просил ключ от покоев, — сказала я. — Я отдала ему ключ от кухни, потому что кухня его, а покои мои.
— Покои тоже его, — тихо сказала Ирма.
— Покои казенные, — ответила я. — В них лежит кровать, за которую платил гарнизон, и сундук, записанный на меня. Пусть войдет, когда опишет и подпишет.
Ирма перестала перебирать ключи и впервые за день посмотрела мне в глаза. В них не было радости, и не было страха, в них была та самая привычка, которая появляется у женщин, переживших осаду и переживших мужа: делай, что должна, и я подпишу, где скажешь. Она ушла, а я легла на лавку прямо в одежде, прижав книгу к груди, и уснула так крепко, что не слышала, как за стеной ходил Радан и как от его шагов у меня над дверью качалась медная лампада.
Утром я проснулась от того, что в окно постучали сухим стуком, не кулаком, а костяшкой пальца, и голос отца Бронислава произнес мое имя так, как он его произносит, когда речь идет не о часовне, а о палате. Я открыла ставню. Отец Бронислав стоял на крыльце в своем лучшем облачении, с реестром подмышкой и с тем выражением лица, которое я помнила по похоронам матери.
— Муж твой, дочка, подал в палату прошение о восстановлении брачных прав, — сказал он. — Заседание в полдень.
Я кивнула и пошла одеваться. В сундуке, записанном на меня, лежало мое приданое платье, темно-серое, с узором из желудей по подолу, в котором я выходила за Велета шесть лет назад. Я достала его, разложила на лавке и посмотрела. Потом убрала обратно и надела рабочее, синее, с заштопанным локтем, потому что в нем я три года держала оборону и в нем меня знал каждый солдат гарнизона. Кокошник я сняла с гвоздя и положила на стол рядом с книгой, как вещественное доказательство того, что сегодня я снова хозяйка, а не жена.
В кухне уже стоял пар от котла. Тарас, не спрашивая, налил мне миску каши и подвинул кусок хлеба, посыпанного солью, той самой, которую прислал Радан. Я ела и слушала, как за стеной переговариваются стражники, и в их голосах была та осторожность, которая появляется у людей, когда они не знают, на кого ставить. Из угла кухни на меня смотрела Ленка, прижав к груди тряпичную куклу, сшитую из обрезков моего синего платья. Она не плакала и не спрашивала, она просто смотрела, и я поняла, что она уже знает больше, чем ей положено по возрасту.
— Ленка, — сказала я. — Иди к Зоське и сиди там, пока я не пришлю за тобой Ирму. Если спросят, где хозяйка, скажешь: у Зоськи, и ни слова больше.
Ленка кивнула и ушла, не оглядываясь. Я допила кашу и пошла в зал. У дверей зала стоял Радан, уже не с висящей рукой, а с рукой, спрятанной в полу плаща, и в глазах у него было то выражение, которое бывает у мужчин, когда они знают ответ, но не имеют права его произнести.
— Должен буду говорить, — сказал он, не здороваясь.
— Говори, — ответила я. — Только не за меня.
Он кивнул и отступил к стене. Я вошла в зал, положила на стол хозяйственную книгу, села в кресло хранительницы и стала ждать.
Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, и я увидела в нем то, что амулет уже показал мне в шатре: лень, привычку, чужую руку на плече. Он поднял голову и улыбнулся.
— Как скажешь, жена, — сказал он.
И ступил через порог. Амулет на поясе оборвал вибрацию и стал ледяным, и я поняла: клятва у двери сработала. Муж вошел в дом, и дом его не принял.
Глава 16 Общий обед
Глава 16 Общий обед
Полотенце в руках Ирмы пахло лавандой и старой кровью. Я закатала рукав по локоть и нащупала в тазу теплую воду, в которой плавали белые хлопья — Целительница Зоська кинула туда щепотку сухого тысячелистника, чтобы рана не зацвела. Скамья в кухне была узкой, и колено гарнизонного стрелка Лавра упиралось мне в бедро, пока я разматывала грязную повязку.
— Тихо, — сказала я ему. — Это не меч и не стрела. Это гвоздь.
Лавр скрипнул зубами, но не двинулся. Рана на предплечье была рваной, края уже стянулись тонкой коркой, но под ней я видела темное, неживое мясо и медный запах, от которого к горлу подкатывала тошнота. Три дня назад Лавр чинил ворота и уронил на руку ржавую скобу. Я перевязала его тогда сама, потому что лекаря в замке не было, и двое суток ждала, поднимется ли жар.
Жар не поднялся. Значит, повезло.
— Тарас, новую тряпицу, — велела я, не оборачиваясь. Кашевар стоял за спиной, и я слышала, как он шаркает по камню, доставая из ларя чистый лен.
Кухня была полна людей. Ирма стояла у двери, прижимая к груди узел с сухим зельем. У очага Тарас наваливал в котел воду для каши. Под липой, у приоткрытого окна, слышно было, как Велет Лорен — мой законный муж, вернувшийся три дня назад из мертвых, — разговаривает со своим поверенным Вилеем о виноградниках, и каждый его смех был как треснувшее стекло.
Я промокнула рану, посмотрела, как тряпица розовеет, и почувствовала знакомое — не
