рот… Вот теперь я чувствую его обжигающий холод, но особого значения это не имеет.
— Шерхан тебя убьёт! — выплевываю я.
— Сколько месяцев уже убивает, — хихикает мерзко дядя. — Кишка тонка.
Волочет меня в домик. Я отбиваюсь, что есть сил, поэтому толком осмотреться не могу, вижу только дощатые заборы, такие же дощатые стены, покосившееся окно. Дверь надсадно скрипит, открываясь. Дядя хрипит, устал бежать, сдерживать моё сопротивление. Наваливается сверху, чтобы не сбежала, открывает люк в полу. Я никогда не бывала в таких частных домиках, но соображаю — погреб. Выбраться оттуда будет ещё сложнее, чем из багажника, понимаю я, делаю рывок из захвата чужих рук.
— Сама напросилась! — кричит дядя и буквально впихивает меня в тёмный провал открытого погреба.
Качусь вниз, ударяюсь, обдираю локти и колени. Трещит, разрываясь, свадебное платье, которое отчасти смягчило падение. Из глаз поневоле текут слезы — к сильной боли привыкнуть невозможно, она любого сломает.
— Сиди там, пока не поумнеешь, — бросает дядя и люк захлопывает.
Я забиваюсь в угол, перевожу дыхание. Прислушиваюсь к мужским шагам наверху. Рано или поздно он ко мне спустится, хотя я, впрочем, скорее бы тут от голода и холода умерла, чем его руки на себе терпеть.
Сначала в погребе совсем темно кажется, потом глаза привыкают, и пары тонких лучей, что падают из щелей сверху, хватает, чтобы немного осмотреться. Полки какие-то, на них пыльные банки. Горами свалена ненужная ветошь. Ларь с картошкой стоит, но она жухлая и проросшая давно — видимо, прошлый урожай, автоматически отмечаю я.
Шаги наверху стихают, потом слышится едва различимый гул двигателя. Уехал. Сразу же бросаюсь к металлической лестнице, поднимаюсь, толкаю люк, что есть сил — заперто. Ожидаемо, но я все равно надеялась на чудо. Обследую потолок. В нем имеются щели, но мысли о том, чтобы его сломать и быть не может — щели идут между стыками двух бетонных плит.
— Я не сдамся, — говорю я вслух, чтобы себя приободрить. — Я вырою подкоп.
Обхожу насильно навязанные мне владения. Инструментов, разумеется, никаких нет, но я нахожу вполне удобную палку и ею начинаю ковырять стену. Примерно через час понимаю — бесполезно. Там тоже бетон, везде, поверх него только несколько сантиметров нанесённой земли. Меня не видит никто, я могу позволить себе быть слабой. Сажусь и плачу. Наверное, жалко выгляжу, даже в темноте видно, насколько грязным стало моё красивое платье.
Думаю о том, как сердилась утром на мелочи какие-то, на ерунду, одна побыть хотела. Вернуть бы все назад, я бы ценила каждое мгновение этой суетливой, но такой спокойной жизни.
А потом он возвращается. Я к тому времени замёрзла настолько, что мне тяжело двигаться. Даже зубами стучать перестала — на это тоже требовались бы силы. Дядя откидывает люк, ко мне спускается.
— Что, стала более сговорчивой? — усмехается он. — Или до ночи оставить сидеть?
— Вали, — с трудом выговариваю я. — Я предпочту одинокую смерть разговорам с тобой.
— Ишь, какая, — качает головой он. — А я ведь по хорошему хотел. Ну, подумаешь, попортил бы тебя, так женился бы потом. Знаешь, двоюродный дядя это не кровная родня, расписали бы. Деток бы наделали… Все бы в семье осталось добро. А ты…мало того, что завод отдала, ещё детей от них рожать вздумала…
Приближается ко мне. Он словно и правда, даже не зол уже, так, огорчён просто тем, что я такая нехорошая. Наклоняется ко мне, смотрит внимательно, а потом пощёчину даёт. Звонкую. Такую, от которой в ушах звенит, а в глазах все вспыхивает алыми всполохами.
— Теперь все по-моему будет, — продолжает он.
Рвёт моё платье, обнажая ноги. Вновь наваливается всем своим телом. Но я не та уже. Я не буду плакать. Я буду сражаться. Тянусь к его шее. Она пахнет кислым, застарелым потом. Открываю рот, что есть сил, вбирая в себя его плоть. Кусаю. Кусаю так сильно, что во рту становится солоно от крови.
— Сука! — кричит дядя.
Отшатывается от меня. Дышит тяжело, словно загнанный зверь. Молча друг на друга смотрим. А потом сверху раздаётся незатейливая мелодия — телефон звонит.
— Я вернусь, — говорит дядя. — Ты не сможешь сопротивляться вечно. Вернусь, все будет иначе.
Поднимается. Крышку люка захлопывает за собой. Говорит по телефону наверху, наверное в погребе плохо ловит. Я не прислушиваюсь. Я думаю о том, что он сказал. О том, что он прав. Он сильнее меня и сопротивляться я долго не смогу.
— Лучше сдохнуть, — шепчу яростно.
А потом рву платье. Ему и так изрядно досталось, поэтому на полосы оно расходится легко. С длинными лоскутами поднимаюсь наверх. На крышке — ручка. Обматываю её полосами ткани, переплетаю их, стягиваю, а потом привязываю к верхней ступени лестницы. Здесь все добротно сделано, на совесть, первый натиск выдержит. И это явно лучше, чем ничего.
Когда дядя возвращается, я дрожащими руками продолжаю свою работу, все кажется, что мало, больше надо. Дядя дёргает крышку, понимает, что я сделала и витиевато ругается матом.
— Дура, — кричит он. — Я вернусь и привезу болгарку! А ещё лучше, я просто заберу твою дочь! И уж она точно будет послушнее тебя, она будет хорошей девочкой!
Он лжет, шепчу себе я. Он не доберётся до Веры теперь. Слезаю с лестницы. В куче тряпья нахожу старое, погрызенное мышами одеяло, заворачиваюсь в него и жду. Жду, когда мой будущий муж заберёт меня из этого ужасного места, а уж в этом я ни на секунду не сомневаюсь.
Глава 47
Шерхан
Кровь стучит в висках громко.
Дорога до дома Вяземских занимает одиннадцать минут.
Одиннадцать долбаных минут, но я все ещё верю, будто успею, вдавливая педаль газа до упора в пол, выжимая из тачки все, на что она только способна.
Сигналю, пролетая на красный несколько светофоров, чудом избегая аварии. Я не смотрю в зеркала заднего вида, вообще ничего не вижу, кроме дороги впереди.
В поворот вхожу на скорости, машина кренится, но все же равновесие выдерживает.
