И люди пошли за ним, потому что идти было больше не за кем.
Рядом с Пирошниковым шла Сима с котом Николаичем, завернутым в куртку, от которой Пирошников отказался. С другой стороны шел Август с маленькой узбечкой на руках и рядом с ним Гуля со старшими дочерьми. А за ними шли остальные — и русские, и табасараны, и все сто тридцать народностей.
Мела метель по асфальту. Окна горели. Часы показывали полночь. Люди в окнах взглядами провожали толпу, бредущую куда-то за своим королем-клоуном, явно сумасшедшим, только что утопившим собственный дом.
Так ему и надо.
А он шел, и ему становилось все легче, будто прибор Браткевича освободил его от тяготения и от ответственности за судьбу дома. Теперь ему осталось лишь привести три сотни человек в тепло.
…Нежной поступью надвьюжной,Снежной россыпью жемчужной…
Отряд — а это уже можно было назвать отрядом — вышел на проспект Добролюбова и повернул направо, к Тучкову мосту. И почти сразу же рядом, на проезжей части возникли две машины ДПС. Одна резко затормозила у головы колонны и выскочивший оттуда мент, тот самый, что приезжал по поводу табасарана Тимура, крикнул в толпу:
— Кто организатор мероприятия?
— Я, — ответил Пирошников.
— Санкционировано?
— Ну, лейтенант, кто же нам его санкционирует в полночь? — устало сказал Пирошников.
— Я вынужден прибегнуть к задержанию!
— Валяйте.
Но задерживать было некуда — ни автозаков, ничего. Да и силы были неравны, в случае чего.
Тут лейтенанту позвонили по рации и что-то сказали.
— Есть, — сказал он.
— Ну, мы пойдем? — предложил Пирошников.
— Погодите. Сейчас начальство приедет.
— Догонят в случае чего. Люди мерзнут, — указал на свой отряд Пирошников.
И они двинулись дальше по направлению к Тучкову. Менты тихо поехали следом.
Уже когда подошли к собору Святого князя Владимира, толпу нагнала машина Volvo с мигалками. Из нее вышел генерал милиции.
Он неодобрительно осмотрел наряд Пирошникова и сказал:
— Мы знаем о катастрофе. Людей предлагает приютить до утра директор Дворца спорта «Юбилейный», — и он указал налево, где сиял огнями дворец.
— …Но кто хочет, может переждать в храме. Отец Владимир распорядился открыть двери, — продолжал генерал тихо, как бы извиняясь.
Пирошников посмотрел на Серафиму.
— Пошли на стадион. Недостойны мы храма… — вздохнул он.
— Знаешь, там разберутся — достойны или нет, — ответила Сима.
Она повернула направо и пошла к церковным воротам. И все домочадцы, гости и сто тридцать народностей пошли за нею, потому что там было тепло.
Пирошников и Сима вошли в церковный двор первыми, пересекли его и, перекрестившись, вошли в храм. За ними потянулись другие. Кто крестился, кто падал на колени и утыкался лбом в пол, проводя по лицу ладонями, будто омывая его. А Иисус смотрел на них с иконостаса, по-видимому, не совсем понимая, нужна ли ему эта паства.
Санкт-Петербург, 2009–2011 гг.
Избранные стихотворения
Разговор с домовым
Вот и дождался метели.Все предвещало метель:Окна в домах запотели,Снег заплясать захотел,Ветер кружиться задумал,За угол вихри замел,Кромку сугробную сдунулИ домового привел.Слушай, приятель! За печкойЗавтра бутылки найдут.Попика с тонкою свечкойПод руки в избу введут.Тот совершит отпущенье.Мелко тряся бородой,Он окропит помещеньеСнежной святою водой.Дух домового изгонит,Душу мою вместе с ним.Что ж это ветер так стонет?Снежный качается дым?Выпьем, старик! До рассвета,Как до весны, — канитель!В снежные стороны светаРвется шальная метель.
1966
«Я виноват перед тобой…»
Я виноват перед тобой.Пришли мне в утешеньеЛисток бумаги голубойВ день моего рожденьяПускай ко мне он прилетитМорозным ясным утром,Когда на крышах снег блеститХрустящим перламутром.Когда дыхание, клубясьКоротким разговором,Плетет невиданную вязьИгольчатым узором.Я перечту твои словаРаз десять, и не сразуПоймет хмельная головаНаписанную фразу.Увижу на краю листаЗачеркнутое слово,И круговая пустотаМеня охватит снова.Потом я молча буду ждать,Когда наступит вечер,И можно будет зажигатьРождественские свечи.Затеят огоньки игру,Качаясь и мигая,И будет виться по дворуМетелица сухая.
1966
Воспоминание о старой квартире
Милые, добрые людиНосят тазы и бокалы.Пыль оседает на грудеСтарых газет и журналов.Бабушкина чернобуркаПрочно выходит из моды.Валится вниз штукатуркаПосле дождливой погоды.Жирные синие мухиСонно сидят на картине.Ходят упорные слухиВ старой прокисшей квартире.Кто-то уехал в Сухуми,Кто-то в субботу напился,Кто-то давно уже умер,Кто-то еще не родился.
1966
«Ах, черт! Поди-ка, что за шутка?..»
Ах, черт!Поди-ка, что за шутка?Смотри, ты видишь, видишь, тамГуляет жареная уткаПо телеграфным проводам.Смотри, она еще дымится,Румяной корочкой хрустит,И, аппетитное на вид,Крыло на солнце золотится.Но кто позволил?ПочемуТам не душа парит, а тело?Царит промасленный ОтеллоВ горячем кухонном дыму.Он говорит:— Сегодня пир.Духовной пищи жаждет мир.С душою поменявшись, телоНа небеса лететь хотело,Но не смогло и ходит тамПо телеграфным проводам.
1966
Нарекаци
По белому свету шаталсяОдин пожилой армянин.Он грамоты где-то набралсяИ жил совершенно один.Жены не имел он и дочки,Жилья не имел и стола,Лишь книга на желтых листочкахПри нем постоянно была.Читал он старинную книгуВ гостиничном чахлом дыму,И гор обнаженные сдвигиВ душе рисовались ему.Потом он вставал на колени,Вздыхая от старости лет,И Бога просил избавленьяОт внешних и внутренних бед.В конце прибавлял он привычно,Одними губами шепча:«Пошли землякам горемычнымПокой от огня и меча».И вновь у подножия храмаВ какой-то сторонке глухойТвердил он в молитве упрямо:«Пошли горемычным покой».Он умер, а книга осталась.Ее под рубахой нашли.Она армянину досталась,Не знавшему отчей земли.И слово родное по буквамС трудом разобрал армянин,И горло наполнилось звукомГортанных высот и низин.Тем словом старинным согретый,Он бросил свой угол и столИ с книгой по белому светуИскать свое счастье пошел.
1965
Исикава Такубоку
Я — Исикава Такубоку.Лежу под солнцем на боку.Молясь языческому богу,Слезы сдержать я не могу.Среди разбросанного хламаЛачуг и сосен, недвижим,Сияет вечный Фудзияма,И облака стоят над ним.Мой остров мал, как панцирь краба,И так же тверд, и так же сух,Но, словно стяг, пылает храброНад ним несокрушимый дух.И европейские привычкиЕго не могут изменить.Не подобрать к замку отмычкиИ нашу волю не сломить.
Я — Исикава Такубоку.Я вижу птицу и змею.Своей стране, надежде, БогуЯ никогда не изменю.И пусть немилостив упрямоКо мне годами дом родной,Я буду горд, как Фудзияма,Своею древнею страной.
1966
«Знай, что я еще другой…»
Знай, что я еще другой,Не такой, как тот, старинныйПастушок с печалью длиннойИ печатью восковой.Знай, что я еще могуВесь рассыпаться на части,Если глиняное счастьеУлыбнется пастуху.В ожиданье переменИли скорого ответаНе сворачивай на летоЭтот пыльный гобелен.Знай, что я уже готовЖить на шелковой подкладке,Уважая все порядкиКарамельных городов.
1967
